СВЕТ

ЖИЗНИ

История человечества

в    психосфере    Земли

 

 

 

А.И. Зеличенко

 

ОТКРЫТЫЙ МИР МОСКВА 2006, CreateSpace 2009

 

УДК 930.1

ББК 60.03

     З-49

 

Зеличенко А.И.

З-49      Свет Жизни (история человечества в психосфере Земли). – М.: Открытый мир, 2006. – 701 с.

 

ISBN 5 – 9743 – 0046 –7 

ISBN-10: 1441483799

 

Как История делает душу человека? И Кто делает саму Историю? И какое место в Истории занимаем мы?

Книга продолжает линии метаисторической мысли Шпенглера, Выготского, Даниила Андреева и Льва Гумилева.

 

 

Все права на книгу принадлежат автору.

 

 

 

 

Корректор И.В. Леонтьева

 

 

 

 

Купить книгуможно в Amazon http://www.amazon.com/Svet-Zhizni-Istoriya-Chelovechestva-Psikhosfere/dp/1441483799/ref=sr_1_2?s=books&ie=UTF8&qid=1297444455&sr=1-2. 

 

Написать автору Вы можете по электронной почте: russkiysvet@yandex.ru

 

Web-site автора:  russkiysvet.narod.ru

 

 

© А.И.Зеличенко, 2006-2011

Оглавление

Предисловие                               

Книга первая. Начала истории

 

Часть I. Вводная

Глава 1. Работа Света и наша Вспышка           .      

Глава 2. Реальный Мир                   .      

Глава 3. Свет человека, или анатомия ауры                

Глава 4. История с человеческим лицом и «хорошая субъективность»                  .      

Глава 5. Река времени и пирамида Истории           .     

 

Часть II. На заре

Глава 6. Изготовление человека                     

Глава 7. Чудеса и тайны начала Истории            .    

Глава 8. Вспышка Истории                 .    

Глава 9. Хранение Света, или память о Главном            

Глава 10. Книга                         

 

Часть III. Начало истории Центра

Глава 11. Единство Центрального мира и структура его истории  .    

Глава 12. «Догреческий» Центр – 3 первые Вспышки      .    

Глава 13. Античная Вспышка и человек-II           .    

Глава 14. История античного Света и смена эпох           

 

Книга вторая. Наша эра

 

Часть IV. Первохристианство

Глава 15. Свет истинный                  .    

Глава 16. Человек-III и первохристианская метакультура        

Глава 17. Перед схваткой. Плацдарм             .    

Глава 18. «Античное христианство», или силки для солнечного зайчика                     .    

Глава 19. Свет перед плотиной                   

 

Часть V. Исламская Вспышка и Центр-III

Глава 20. Свет ислама                       

Глава 21. Подъем в культуру-III и исламская метакультура    .    

Глава 22. Воскрешение метарелигии             .    

Глава 23. «Исламская» Европа-III                  

Глава 24. Византия. Призрачная и настоящая         .    

 

Часть VI. Европейское тысячелетие

 

Глава 25. Двуликость Европы                .    

Глава 26. Католическая Вспышка               .    

Глава 27. Деяния Католической Вспышки           .    

Глава 28. Гуманистическая Вспышка и гуманистическая метакультура                       

 

Книга третья. Поиск Солнца в пасмурном небе

 

Часть VII. Центр, Восток, Запад, или что-то Главное пропало

Глава 29. Свет сегодня                       

Глава 30. Западный архетип                 .    

Глава 31. Астральные кочевники               .    

Глава 32. Центро-Запад                      

Глава 33. Восточный архетип. Садовники              

Глава 34. Путь Востока. Поднимающееся Небо и растущий холм     

Глава 35. Под Небом буддизма                   

 

Часть VIII. История русской души

Глава 36. Навна                      .    

Глава 37. Героиня русской истории                 

Глава 38. Всемирная русскость                .    

Глава 39. Лестница Света                  .    

Глава 40. Радость                     .    

Глава 41. Лепота                      .    

Глава 42. Соборное православие-1. Собор              

Глава 43. Соборное православие-2. Православие        .    

Глава 44. Интеллигентность и интеллигенты          .    

Глава 45. Трудная тема                   .    

 

Часть IX. Растить!

Глава 46. Приказ нам                       

Глава 47. С чего начинается Работа                 

Глава 48. Русское дело                       

Глава 49. Шанс                          

Глава 50. Три урока архистратига                  

 

Приложения

Приложение 1. Шкала яркости вещей             .    

Приложение 2. Проблемы метода                  

Приложение 3. Таблица яркости психических состояний     .    

Приложение 4. На сколько человек вырастает за жизнь?  (К проблеме реинкарнации)                

Приложение 5. Критика истории               .    .


Людям Света

 

 

 

 

 

 

У Тебя источник жизни; во свете Твоем мы видим свет

Псалом 36:10

 

Вот, лестница стоит на земле, а верх ее касается неба; и вот Ангелы Божьи восходят и нисходят по ней. И вот, Господь стоит на ней

 Бытие 28:12,13

 

И сказали они: построим себе город и башню до небес, и сделаем себе имя

Бытие 11:4

 

Глас вопиющего в пустыне: приготовьте путь Господу, прямыми сделайте стези Ему

От Матфея 3:3, От Марка 1:3, От Луки 3:4


Предисловие

Светлое и невыразимо прекрасное чувство русского величия и... грязь – вот два главных цвета в картине сегодняшней России. Впрочем, грязь даже не цвет, это целая палитра. «Грязь есть грязь, в какой ты цвет ее ни крась» – вот мы и видим и красную грязь, и белую грязь, и коричневую грязь, и бело-сине-красную грязь, и черно-золотисто-белую грязь, и... Мы пытаемся к ней привыкнуть. Нас уже ничем не испугать – ни бесчеловечной жестокостью, ни потоками крови – и в самом деле, нельзя же жить, когда все время боишься. Мы даже думать о ней не хотим. Да что там думать – мы даже смеяться над ней не можем. Вот читаем: вице-IIрезидент Санкт-IIетербургской духовной академии Константин Яковлев, более известный как криминальный авторитет Костя Могила,– и даже не улыбнемся – а что, нормально. И в самом деле нормально: не замечать – нормальная защитная реакция психики.

Но не замечать не получается: мешает второй (на самом деле, конечно же, первый) цвет русской жизни – яркий цвет чувства русской миссии. Нет, это чувство не галлюцинация и не мания величия, как кажется тем, кто не утратил способности видеть нашу грязь. Это совсем другое. Это – предчувствие будущего, отклик народной души на Зов, который она слышит.

Но хотя мы слышим, что нас зовут куда-то, и даже не куда-то, а Куда-то, за собственным гамом слов Зова мы не различаем. И потому, как и сто пятьдесят лет назад, русская миссия или русская идея все так же остается недоступным для понимания, неуловимым и сверхлетучим Нечто.

А услышать слова Зова совсем не так трудно. Нужно только сделать два дела – промыть глаза и распахнуть их пошире.

Промыть глаза – значит перестать считать само собой разумеющимися кровь, жестокость, ложь, воровство, похабщину, бескультурье, одурманивание, растление, продажность, всевластие бандитов, грабежи, детскую проституцию, беспризорность, порнографию, наркотики, дедовщину, рэкет, «беспредел», «разборки», «разводки», «отморозков», «пацанов», «мочить», «по понятиям»... Ну и такие «мелочи», как деградация науки, искусства и образования, тоже перестать рассматривать как неизбежные издержки перехода к светлому капиталистическому завтра. Промыть глаза – значит вспомнить про совесть и вместо десятков разных вопросов: выгодно ли это? целесообразно ли это? демократично ли это? патриотично ли это? и даже справедливо ли это? – начать задавать один-единственный вопрос: а по совести ли это?

Но прочистить совесть – это только одно дело, дело необходимое, но не достаточное. Чтобы разобрать слова Зова, нужно перестать смотреть на Россию, как будто ничего другого в мире нет. Иначе мы так и будем видеть каждый – свой кусочек России и до хрипоты спорить с соседом: «Моя Россия есть, а твоей нет». – «Нет, это моя есть, а твоей нет». – «Нет, это я вижу реальность, а ты галлюцинируешь». – «Нет, ничего ты не видишь, это я вижу, а ты клевещешь». Мы привыкли считать всей правдой о России только ту свою маленькую полуправду, которую мы видим со своей кочки. «Социально близкие» мне «демократы» видят сегодняшние беды как расплату за советские преступления и совковую безответственность. Правда, конечно. Но не вся правда и не самая главная правда. А «социально далекие» от меня «патриоты» (хотя я сам патриот не меньше их) в ответ на буравящие душу «почему?» и «за что?» говорят про разворованную «демократами» Россию. И это правда. И тоже не вся и не самая главная. И таких наших «маленьких правд» не сосчитать: от коммунистической до технократической, от западнической до евразийской, от интеллигентской до бандитской... И в каждой из них есть частица «большой правды». Когда в темном зале, где висит огромная картина, изображающая вишневый сад, один включает фонарик и видит цветок вишни, а другой своим фонариком выхватывает ползущую по стволу гусеницу, они горло готовы друг другу перегрызть, споря о том, что изображено на картине – цветы или гусеницы. Начни говорить либералам про русскую миссию, про особенность России и ее несходство с Европой, про величие православной или, хуже того, коммунистической идеи, про родство коммунизма и православия или про «православный коммунизм» – исщипятся, уши заткнут. А скажи «почвенникам» о необходимости заменить нужники на дворе теплыми ватерклозетами, а главное, чистить нужники в душе – заулюлюкают. Одни не хотят видеть жемчуг, другие не могут признать, что жемчуг перемазан навозом: что-то одно – любо жемчуг, либо навоз. А попробуй докричаться до прагматиков-технократов, чтобы они услышали про совесть, про покаяние!

Большую правду можно увидеть только сверху. «Лицом к лицу лица не увидать», и русская идея (миссия) становится понятной не в контексте русской жизни, а в гораздо более широком контексте – в контексте мира и мировой истории. Но и такого расширения контекста недостаточно, потому что история мира, в свою очередь, может быть понята только как часть жизни того большого Мира, о котором сегодня помнят лишь религии. Всемирная история – история изменений человека. А путь человека от колеса и глиняной плошки через архимедов рычаг и терракоту к пороху и глазурованной посуде, а затем – к паровому двигателю и фарфору – тот путь, который казался раньше путем от рабовладения к капитализму и дальше, – это путь Наверх.

«Cвет Жизни» рос небыстро. Почти шесть лет назад я начал писать книгу с условным названием «Идеи, которые мы реализуем» – путевые очерки и заметки по культурно- исторической психологии. Но чем больше я писал, тем больше понимал, что тему нужно расширить. Так стала появляться «Лестница в Небо» – книга о всемирной истории, продолжавшая и соединявшая в одну три линии исторической мысли: Освальда Шпенглера, Даниила Андреева и Льва Гумилева. Но оказалась, что и такая книга не может быть закончена. И тогда «Лестница...» начала превращаться в «Свет Жизни» – книгу о том, как делается человек и как делается история. Место России в этих трех книгах было разным: в «Идеях...» русская часть была просто одной из многих, в «Лестнице...» главы о России вообще не было, но зато в самом «Свете Жизни» из его пятидесяти глав русской теме посвящены пятнадцать. А получилось это потому, что история не закончена, она продолжает делаться и сейчас, и последнее звено в длинной цепи «вчера» истории – «сегодня», наша «новейшая история» – завтра само станет «вчера». А место России в истории как раз в этом ее последнем звене. Но понять его можно, только видя всю цепь.

 

К оглавлению



Книга первая. Начала истории


Часть I. Вводная

Глава 1. Работа Света и наша Вспышка

Вавилонская башня

Эту башню строят дети. Строят – и растут. Сначала в песочнице был «котлован», и трехлетние малыши засыпали его своими совками. Через год им дали кубики. Из кубиков, уложенных поверх «песчаной подушки», вышел «фундамент». Еще через год они получили пластилин и научились «склеивать» из кубиков стены. Это был первый, наземный этаж. А еще через год им подарили металлический конструктор, и над первым этажом вырос второй – из железных реек. И теперь дети ждут очередной подарок.

Чем выше башня, чем старше дети, тем они сильнее, умнее и добрее. Незаметно? Сильнее – еще туда-сюда, но не умнее? И тем более не добрее? Конечно, дети растут не так быстро, как хочется им самим. Это только взрослые вздыхают: «Как быстро они растут!» Но не нужно особой наблюдательности, чтобы заметить, что сегодня меньше тех, кто получает удовольствие от публичных казней. А тех, кто знает таблицу умножения, – больше. Что о мире сегодняшние люди знают больше. И, выражаясь технически, «информации» потребляют и производят больше. И больше у них своих – не таких, как у соседа, – мыслей, чувств и желаний. Более того, сегодня мы (конечно, только в среднем) умнее греков времени Платона, и наш внутренний мир богаче – нам доступны переживания, которые им были недоступны. В общем, у современного человека «больше души», «больше психики» в том смысле, в каком у человека «больше психики», чем у животного.

Руководит строительством башни Свет. Раз в году невысокий потолок комнаты, где трудятся наши строители, раздвигается, и комнату заливает Свет. И уж только затем сверху спускается корзинка с новыми «стройматериалами». А дальше закипает новое строительство, и люк в потолке постепенно закрывается. И в комнате становится темнее. А потом все повторяется: снова раздвигается потолок, Свет снова врывается в комнату и снова приносит обновление в жизнь строителей.

Вот так Свет и делает свое Дело – Историю и Человека. И моя книга как раз об этом – о том, как Свет сделал всю известную нам историю и сделал нас самих такими, какие мы есть. Но самое главное, она о том, как Свет продолжает свою работу сегодня. Потому что мы живем в такое время, когда Свет снова разгорается.

Интеллигентские сомнения

Чем яснее я различал «сквозь магический кристалл», о Чем пишу, тем больше сомневался. Можно ли об Этом написать? Могу ли об Этом писать я? Имею ли право?

То, что Свет привносит в душу, невозможно описать никакими словами. «Вселенская любовь», «неземная радость», «высшее счастье», «всепонимание» – все это лишь блеклые тени Света в душе. Как описать приказ Света, который в каждом своем атоме напитан бурлящей энергией деятельности? Как описать тот особый заряд, которым Свет насыщает воздух и который не позволяет нам жить как живется, – заряд, который, как зов боевой трубы, наполняет души энтузиазмом и силой для еще неведомого Дела? Как описать то, что настолько насыщено «информацией», что мы не можем ее вместить – ни своим обычным, ни даже своим высшим, обычно не задействованным нами разумом? И зачем об Этом писать, когда Свет сам о себе все рассказывает? «Имеющий уши, да услышит». Тем более что, как ни пиши, все равно получается пересказ одним ребенком другому «взрослого» кино: «Ну, там, значит... Она его не любила. А любила другого... Вот, а он с лошади упал... А потом она, значит, заболела... А он застрелился... Ну, это вот, а тот, значит, не хотел ей сына отдать... Чтобы ей было плохо... А потом она под поезд бросилась... Вот». Кому нужен такой пересказ?

Ободряющие ответы отыскивались не сразу. Конечно, описать Свет невозможно. Но описывать Его необходимо. Потому что любые (конечно, всегда несовершенные) «описания Света» – это звенья в цепи тех превращений, которое Он претерпевает на пути из своего начального и естественного, «огненного» состояния в состояние конечное, «земляное». Свет вспыхивает не просто так – Он вспыхивает, чтобы изменить нашу жизнь, и, хотя сам Свет может казаться чем-то эфемерным, жизнь меняет Он «весомо, грубо и зримо». Вот этот-то путь от эфемерности до «весомости и зримости» проложен через человека – через наше понимание Света, через наши рассказы о Свете, в общем, через все те стадии, которые предваряют момент, когда мы закатываем рукава и начинаем конкретную («весомую и зримую») работу по воплощению плана Света.

А что касается права?.. Конечно, у меня нет никакого права писать о Свете. Я отнюдь не святой (еще какой не святой), и не то что с историей – с самим собой мне еще разбираться и разбираться... Но в том-то все и дело, что права не писать у меня уж совсем нет.

Но если я сам такой, мягко говоря, несовершенный человек, то можно ли тогда верить тому, что я рассказываю? Ни в коем случае. Но дело здесь не во мне. Будь я светлейший и огромнейший человек, и тогда бы этот прекрасный я (конечно, сам того не желая) обманул бы поверивших мне на слово. Единственный способ не быть обманутым – это не верить, а понимать, то есть самому пережить то, о чем читаешь. Для этого-то мы и пишем: пусть наши «слепки Света» не сохраняют Его жизненности, но они зовут других детей увидеть то же «кино» – зовут раздернуть шторы и смотреть не только туда, куда солнце давно уже закатилось, но и туда, где на горизонте еще только зажигается белая полоска (хотя ее белизна и кажется нам поначалу лишь темно-серым просветом между черными тучами).

Ауроскоп и машина времени: светящийся человек, светящаяся Земля, светящаяся история

Представьте себе ауроскоп – прибор, показывающий ауру, свечение человека. (Это свечение можно видеть и без всякого ауроскопа – просто в глазах.) Когда человек одухотворен, его аура светит ярко, а когда принижен, аура гаснет. Вот человек захвачен состраданием и весь рвется на помощь – аура горит ярко. Теперь он зачарованно любуется закатом – аура снова горит ярко. А вот он тупо поедает обед – света нет. Ругается с соседом – очень тусклое свечение. Орет на трибуне – опять почти полная темнота. Психические состояния, состояния души, все время меняются, становясь то ярче, то тусклее. Человек – это то горящая ровным светом, то мигающая, то мерцающая лампа. (По-другому можно сказать, что, переживая яркие состояния, человек вырастает, становится как бы выше ростом, а переживая тусклые – «съеживается»: его рост уменьшается. Гиганты – это гениальные художники, ученые, полководцы...)

А теперь представьте, что ауроскоп вмонтирован в иллюминатор космического корабля и что мы можем менять увеличение ауроскопа так же, как в телескопе или микроскопе. Человек виден в ауроскоп при максимальном увеличении. А при минимальном видна вся Земля. Когда постепенно уменьшаешь увеличение, светящиеся люди сначала превращаются в мерцающие, как звезды, точки, а затем эти звезды отдельных людей начинают сливаться, и мы видим светящийся дом, улицу, город, страну и, наконец, светящуюся Землю.

Разные страны светятся по-разному. Север Сибири и север Канады, острова Полинезии, джунгли Амазонки – еле-еле поблескивающие, едва различимые звездочки. А вот Индия – здесь среди таких же почти невидимых звездочек, как на черном шелке, горят яркие огни сверкающих бриллиантов. А вот Европа. Здесь огоньки поярче амазонских, но тусклее «индийских бриллиантов».

А теперь превратим наш космический корабль в машину времени. Настроим ауроскоп на максимальное увеличение, отъедем на несколько тысячелетий назад и начнем медленно разгоняться. Первое, что мы теряем из виду, – это мерцание одного человека. Мы уже не различаем смены секунд и минут – перед нами мелькают дни и годы, и мерцание человека превращается просто в неяркое горение. Продолжим разгонять машину времени, а увеличение ауроскопа доведем до минимума. Свечения отдельных людей сливаются в свечения поколений и эпох, а пятна света, которые мы видели из космического корабля, теперь, когда мы смотрим на них из машины времени, оживают – вспыхивают и гаснут. Как будто в черный кофе падают капли молока. Каждая «упавшая капля» создает на поверхности «кофе» свой особый, неповторимый узор. Постепенно этот узор становится все более блеклым. Но гораздо раньше, чем он исчезнет совсем, падает другая «капля». И конечно, каждая новая «капля» падает во все более светлый «кофе». Все вместе эти сменяющие друг друга световые узоры напоминают фейерверк.

Теперь будем замедлять машину времени и увеличивать изображение. Мы видим, что внутри каждого расплывающегося узора есть много таких же расплывающихся узорчиков. Как будто капля молока не только расплывается по поверхности, но и разбрызгивается мелкими и мельчайшими капельками, каждая из которых тоже и расплывается, и разбрызгивается.

Меняя увеличение ауроскопа и скорость машины времени, мы можем видеть узоры разного размера: жизни государств, народов, городов, родов, поколений, всевозможных групп, а кроме того, жизни художественных стилей, научных теорий, мод, вкусов... в общем, всего того, что наполняет жизни людей и общества. Все это рождается и умирает, так же как рождаются и умирают люди.

Описывая эту картину по отношению к этносам, Гумилев сравнил падение капли с ударом энергетического бича. Нас в самом деле побуждают пошевеливаться. Как лягушку, тонущую в банке с молоком, у которой единственный шанс на спасение – взбить лапками молоко в масло и выпрыгнуть из банки.

Мелкие узоры объединяются в более крупные. Эти крупные узоры мы называем культурами. Самые крупные из узоров, которые мы видим в ауроскоп, можно назвать «метакультурами». Метакультурами являются, например, культура Шумера, или культура Египта, или античность, или культура ислама, или культура буддистского Китая. Каждая метакультура создана своей гигантской «каплей Света». И за каждой тянется, как хвост кометы, шлейф рожденных ее «брызгами» вторичных культур (таких, как, например, финикийская по отношению к египетской), рожденных «брызгами брызг» третичных культур (например, этрусская по отношению к финикийской и египетской) и так далее.

Метакультуры кажутся самыми крупными из мазков, которыми написана картина истории. Но, вглядевшись пристально, мы можем заметить, что метакультуры тоже образуют единый узор: гигантские «капли», которыми они порождены, сами «брызги» еще более огромной «капли». Огромные метакультуры как бы соединяются в явление почти запредельно большого для нас масштаба – Историю.

Масштаб этого явления – История – такой же, как у «поколений» Гесиода или «рас» Блаватской. Чтобы увидеть фейерверк таких гигантских узоров, нам нужно было бы отъехать назад не на тысячи, а на десятки тысяч лет и разогнать машину времени еще быстрее. Но этого мы сделать не можем – нашему зрению доступны только исторические свидетельства в форме вещей, а от тех запредельно далеких от нас времен таких свидетельств сохранилось совсем мало.

История образует весь небосклон нашего исторического видения. И хотя обычно мы смотрим только в какую-то одну его точку, если изменить этой привычке и постараться охватить взглядом все небо целиком, можно увидеть на нем много интересного. Например, что чем ближе к нашему времени, тем жизнь людей становится светлее. Или что позади остались такие яркие искры и проблески, каких сегодня не видно. Или что метакультуры различаются яркостью.

Яркость разных метакультур как бы разных «рангов». Историю начинают довольно тусклые метакультуры ранга I, такие, как культура Шумера, первые культуры Китая и «доклассические» культуры Америки. Затем их сменяют метакультуры ранга II: культура античности, культура даосского Китая и «классическая» доколумбова культура Америки. Продолжают историю метакультуры ранга III – ислам и буддистский Китай. И наконец, «венец творения», вершина истории – метакультура ранга IV, европейская культура. Выстравается как бы пирамида – чем выше ранг, тем меньше метакультур этого ранга. Человечество как бы поднимается по ступеням – от более низких к более высоким культурам. Чем выше ступень, тем ярче жизнь людей соответствующей культуры и тем ярче сами эти люди. Так, поднимаясь выше и выше, мы благоустраиваем Землю и, что не менее важно, благоустраиваем себя. В этом и заключается строительство нашей башни от земли до Неба.

Конечно, прыгнув на одну ступень, жизнь не замирает, отдыхая перед следующим прыжком. Поток истории непрерывен. Но, как и непрерывный горный поток, он перекатывается с порога на порог. (Хотя мы не можем определить ни час, ни даже год начала нового «порога»; в лучшем случае – век.)

Приглядевшись внимательнее (а это легче всего сделать по отношению к «своей» истории – истории «своих» и соседних метакультур), видно, что в пирамиде истории не четыре, а восемь ступеней, и подъем на один ранг происходит как бы в два скачка – через две метакультуры. То, что мы привыкли считать европейской культурой, оказывается не одной, а двумя метакультурами – «католической» и «гуманистической». Зрелая культура ранга III – метакультура ислама – готовилась промежуточной между культурами-II и культурами-III первохристианской метакультурой. И точно так же зрелую культуру ранга II – античную метакультуру – готовила ассироперсидская метакультура, более яркая, чем культуры-I, но все же еще не совсем культура-II.

Но хотя 8-ступенчатая схема и делает историческое движение более плавным, она не меняет главного – мы движемся вверх, и движемся импульсами.

Шпенглер прав, когда пишет о несходстве и даже несравнимости психических конституций людей разных культур, например (эта пара была известна ему лучше других) «аполлоновского» человека античности и «фаустовского» западноевропейца. То, что их различает, больше, чем просто представления о мире: не просто один считает так, а другой эдак. Не просто один знает больше другого. Само мировидение и мирочувствование у них разное. Анализ Шпенглера глубок и точен. Правы по-своему и те, кто считает человека вообще одним и тем же во все исторические эпохи. В самом деле, у современного человека все так же две ноги и две руки, как это было тысячу и пять тысяч лет назад. Но неизменность в одном и несравнимость в другом не означают, что не существует третьего, в чем люди одних культур выше, а люди других – ниже. Мир пианиста и мир футболиста несравнимы, хотя оба они едят, пьют и дышат. Но ни несравнимость, ни сходство не мешают футболисту быть сильнее физически, а пианисту – более музыкальным. Точно так же у «фаустовского» человека (скажем, у современного француза) в среднем «больше души», чем у «аполлоновского». Такие понятия, как «прогресс» или «эволюция», как раз и отражают эту историческую динамику: потомки (конечно, только в среднем) выше предков. Можно сказать даже больше: обыватели высокой культуры перерастают элиту низкой – не только средний житель сегодняшнего Рима выше среднего римлянина времен Диоклетиана, но и сегодняшний средний программист выше среднего римского патриция (хотя, конечно, и ниже Порфирия).

Когда мы смотрим на пирамиду сверху, мы видим не пирамиду, а квадрат, перечеркнутый двумя диагоналями. В этом ракурсе самое интересное для нас – различие между четырьмя треугольниками, образующими квадрат, – гранями пирамиды. Таким был взгляд на историю Шпенглера. Но если мы смотрим на пирамиду сбоку, со стороны одной из ее граней, то, хотя мы и не замечаем различия между гранями и даже можем не догадываться о том, что их четыре, а не одна, но зато мы видим, что вершина пирамиды выше основания. Так видят историю, например, марксисты.

Только марксистская философия истории – исторический материализм – сводит восходящий характер истории к совершенствованию производственных отношений (правда, не очень четко определяя критерий этого совершенствования). А культуры разных рангов отличаются всем образом жизни – от мирочувствования и мировосприятия до норм поведения, способов познания, используемых инструментов и т.д. и т.п., и экономика, способ производства, производственные отношения только один из цветков в этом соцветии разных проявлений жизни, но никак не его стебель и тем более не корень.

Но самое главное, что мы видим в узоре Истории, – это то, что он еще не закончен. Пирамида Истории, построенная из блоков-культур, не достроена, и ее верхняя ступень – европейская культура только кажется «венцом творения». Но она не вершина, а всего только один, правда хронологически последний, но уже во многом пройденный этап. Сегодня, когда последний из ярких узоров прошлого уже значительно поблек, новая «капля Света» начинает новый узор.

Серость будней

Непосредственно перед тем, как рождается новая метакультура, наступают «тусклые времена». Новая Вспышка уже здесь, но она еще не разгорелась: будущие создатели новой культуры хотя и предчувствуют свою роль, но пока еще только примериваются к ней. А старая культура уже почти полностью исчерпала свою творческую энергию и продолжается как бы по инерции. В это время насыщенной, полнокровной жизнью живут разве что «дикари» – те, кто только недавно начал культурное восхождение и для кого старая культура еще сохраняет «сказочно-прекрасность». А для остальных жизнь как бы лишена красок.

Такие «тусклые времена» не раз бывали в истории – и в Персии Ахеменидов, и в Риме, и в халифате. В такое «тусклое время» живем и мы. Проблески нового еще не оформились, а старое кажется лишенным души и потому каким-то ненастоящим. Это видно во всем. Даже те, кто еще только осваивает европейскую культуру, «развиваются» не очень стремительно. Порывы в цивилизацию «азиатских драконов», как показывает судьба Японии, длятся недолго. Они выходят на уровень развитых стран и останавливаются. Старая культура не может им больше ничего предложить. Как будто «европейский паровоз» уже сжег весь уголь. Таким богам, как комфорт или технический прогресс, как и богу свободы, хорошо молиться, когда они далеко, – когда они рядом, то из богов превращаются в предметы обстановки. А еще один европейский бог – наука все чаще демонстрирует свое бессилие: мы не только пасуем перед тяжелыми болезнями, но даже не можем предсказывать землетрясения.

Но гораздо сильнее, чем в развивающихся странах, вялость жизни заметна в самой Европе. Что ни делают европейцы: объединяют ли Европу, снимают ли кино, молятся ли богу или просто играют в футбол – на всем лежит печать вялости и бессилия. И этой апатии в европейской жизни становится все больше и больше; так что уже и рябь шестидесятых годов кажется по сравнению с сегодняшней гладью волнением. По большому счету все западные цели достигнуты. Но от этого западный человек не стал лучше жить. Он продолжает делать в экономике и политике то, что привык, но во всем этом нет «куража», нет внутреннего огня. Его жизнь как бы выхолощена, заурядна. Поэтому и европейские лидеры так мало отличаются от «рядовых». Среди них нет гениев, гигантов духа. Таланты редки не только в искусстве, но и в науке. Поставить в ряд с лидерами прошлого, такими, как Аристотель, Петрарка или Ньютон, некого. Современное «развитое» общество оказалось обществом плоских людей – людей, в чьих жизнях нет ничего такого, ради чего стоило бы рваться жить: нет ни больших чувств, ни больших идей... Даже у более живых американцев: феминисток, или «защитников животных», или «борцов за гомосексуализм» – нет того запала, какой был у их прапрадедушек – героев Фенимора Купера или хотя бы героев Маргарет Митчелл. А ведь и те не знали ни огня крестоносцев, ни огня первых христиан. А европейцы уж совсем обессилены. Вот такая жизнь «по инерции».

И понятно, что такая бескрылая жизнь далеко не всем кажется привлекательной. Поэтому и грезы глобалистов о Соединенных Штатах Мира – мире, организованном по западному образцу, – у многих вызывает бурный протест.

Не видеть скудости своих жизней, конечно, пытаются многие. Средства для этого хорошо известны: куда-нибудь убежать – в семью, работу, хобби, пьянство, наркотики – не важно куда, но, главное, чтобы не видеть этой пустоты, этой бессмысленности и, хуже того, этой полной безнадежности – отсутствия какой бы то ни было надежды найти смысл. Но убежать получается не у всех. И когда наиболее смелые решаются приоткрыть глаза, соседи узнают об этом по хриплому стону ужаса. Случается это все чаще.

Призрак света, или про-свет

Тьма, беспросветность, в лучшем случае – сумерки, закат. Не менее ста пятидесяти лет это настроение господствует в Европе, причем не только в маленькой Европе – географической, но и в огромной Европе – культурной. Мы как будто забыли, что на свете есть Свет.

А Он не просто есть – Он есть в нашей жизни. Есть «здесь и теперь». И разгораться Он начал как раз около ста пятидесяти лет назад. И как раз Его первые всполохи, первые всполохи Нового заставили наиболее чутких людей ощутить сумерки старого. Конечно, эти «сумерки» – не то, что не ночь, но даже еще и не закат: европейская гуманистическая метакультура не так давно перевалила за полдень. Но по сравнению с разгорающимся рассветом Нового меркнущий европейские свет и в самом деле кажется сумерками. Так что в жалобах на беспросветность старой культуры больше исторического оптимизма, чем пессимизма, – больше надежды на Новое. В том-то все и дело, что все эти сто пятьдесят лет люди чувствуют, и чем дальше, тем сильнее, как воздух насыщается новым Живительным Током.

Эта надежда и сегодня еще довольно смутная, но она наполняет все больше жизней и, хотя и не освещает их, все же делает гораздо более сносными по сравнению с беспросветностью существования их соседей. Люди чувствуют что-то «витающее в воздухе» и пытаются идти к этому «что-то». Но где оно, это «что-то»? Одни ищут его там, другие – здесь: диапазон поисков – от старых религий до наркомании и сатанизма. Такое вот духовное брожение. А это и есть брожение. Причем брожение в двух смыслах – и в смысле химической реакции, которая создает вино (алкоголь – спирт – spirit – дух), и в смысле еще не оформленного движения какого-то призрака, который, подобно Марксову «призраку коммунизма», бродит по сегодняшнему миру. (А может быть, это все тот же призрак?) Но он не только бродит. Он становится все более реальным участником жизни, а так как, в отличие от других, гаснущих идей, это мирочувствование, наоборот, разгорается, то, может быть, и самым реальным.

Если говорить на языке старых религий, то главное в новом мирочувствовании – желание Бога и чувство, что Бог где-то здесь, рядом. Но снова тот же вопрос: а где это «рядом»? Спереди или сзади, справа или слева? Или вообще в другом измерении – в «параллельном мире»? И главное, как туда, в это «рядом», попасть? Через пост и молитву? Йогу? Шаманские ритуалы? ЛСД? Пока вопрос не поставлен четко – и ответы на него могут быть самыми разными. И только очень постепенно всполохи сегодняшнего Света открывают искателям, что «рядом» – это Вверху.

Но все тот же самый вопрос все равно остается: что такое «Вверху» и как туда попасть? За несколько веков непрекращающихся попыток гуманистической культуры «отвернуться от бога» мы начисто забыли об этом. (Впрочем, у нашей «забывчивости» есть и другая причина – психическая конституция многих из нас такова, что измерения «Вверх» для них просто не существует.) Вот и приходится сегодняшнему Свету открывать нам Верх заново. Но Свет не просто показывает нам Верх – Он делает гораздо больше.

Наше строительство вавилонской башни, наш подъем на пирамиду непростое дело. Благоустраивая Землю и себя самих, мы ползаем в собственной грязи: страданиях, злобе, страхах, алчности. Но у нас не очень-то получается «подняться на ноги». Ручонки, которыми мы хватаемся за высокое, у нас совсем слабые. Мы тянемся, пытаемся зацепиться и подтянуть «нижнюю часть» – и опять срываемся: «нижняя часть» перевешивает.

В самом начале работы над этой книгой, летом 2000 года, я видел маленького козленка, который пытался взобраться по крутому и скользкому склону: слабые передние ножки никак не хотели держать его и он снова и снова скатывался вниз. Но в конце концов, конечно, взобрался.

Но наше положение гораздо лучше, чем у моего козленка. Козленок карабкался сам. А мы в своих неуклюжих попытках не одиноки. Заботливая Рука поддерживает нас, не давая залеживаться после очередного падения, и неуклонно влечет Вверх. И мы чувствуем эту Руку. Даже не отдавая себе в этом ясного отчета. И любим Ее. Вот что такое гумилевский «бич» – спасительная веревка, на которой нас тянут Наверх. И несет эта веревка нам не боль, а Радость Жизни.

Это тоже чувствуют сегодня многие. И потому стараются ухватиться за протянутую нам Руку. Как наигравшиеся во дворе дети, мы вспоминаем сегодня о том, о чем в глубине души никогда и не забывали, – что нам надо Туда, где нас ждут, Откуда зовут. И как у нагулявшего аппетит сорванца, наша жажда Света становится все сильнее, и все настойчивее мы смотрим Наверх и все яснее слышим: «Домой!»

Но общее для многих чувство разные люди объясняют по-разному. Далеко не все из тех, кто чувствует, Что с нами происходит, и догадывается, Кто в этом «виноват», позволяют себе поверить в такие еще совсем недавно казавшиеся просто смешными эфемерности, как Бог, Свет, Рука... И вот тут нам на помощь приходит история. Когда мы смотрим на «сегодня» как на итог длинной цепи «вчера», итог, который завтра сам станет «вчера», и видим, как мы попали в «сегодня» и куда отправляемся дальше, мы уже больше не догадываемся о том, что происходит сегодня. Теперь мы это понимаем.

К оглавлению


Глава 2. Реальный Мир

Не нужно духовидения

Свет. Бог. Все это очень красивые слова. Да, допустим, мы не одни. Допустим, что-то движет историю. Но при чем здесь Свет? И при чем здесь Бог? И вообще, что такое Бог? Нельзя же, в самом деле, верить в детские сказки про старика на облаке! А ведь верующие и сегодня расспрашивают космонавтов, не видели ли они Бога. Президент Буш рассказывал, что напасть на Ирак ему велел Бог. Предположим, что это правда и ему в самом деле было «явление». Если бы он знал, кто, какие самозванцы представляются, что они – Бог, он никогда не решился бы рассказать об этом поручении. Но и он, и большинство американских христиан восприняли это «явление» не как явный признак одержимости бесом, а как что-то само собой разумеющееся. Как, впрочем, и все те, кто ссылками на волю Бога оправдывает «справедливые убийства» и «справедливые истязания», даже не догадываясь о мере своего кощунства.

Но если не сказка, если не огромный человек, так кто – кто такой (или что такое) Бог? И как убедиться в Его существовании? Что, для этого нужно быть великим духовидцем (и убеждать невежд, что ты не галлюцинируешь)? Вовсе нет. Ничего «специального», такого, что скрыто от других – обычных людей, видеть не нужно. Того, что видим мы все, вполне достаточно, чтобы разглядеть если не весь (конечно, не весь) Реальный Мир, то хотя бы Его общие контуры. Но то, что действительно нужно, – это понимать, что мы все видим.

До Бога высоко

Но начинать разговор нужно не с Бога. То, что монотеистские религии называют «Бог», настолько больше человека, что какие бы то ни было наши рассуждения об Этом имеют ту же ценность, какую имели бы рассуждения инфузории о Вселенной. Ареал нашего обитания – это только крошечный кусочек Мира, но вовсе не весь Мир, и, соответственно, существа, с которыми мы имеем дело и которые определяют наши жизнь, гораздо меньше, чем То, невероятно Великое, что называют «Бог». Но хотя наш маленький мирок – это только часть Мира, когда мы видим эту часть такой, какая она есть, нам начинает открываться и картина бесконечного Мира, и «дорога к Богу».

Религии называют тех, с кем мы взаимодействуем непосредственно и кого поэтому хорошо знаем, бесами, а самых высоких партнеров самых высоких людей – ангелами. Но так как все вместе наши партнеры (и высокие, и не очень) почти полностью определяют наши жизни, старые («языческие») религии называли их богами. Этот «языческий пережиток» сохранился до нашего времени, и, как показывает, например, тот же случай с Бушем, да и многие другие похожие случаи, часто мы забываем, что боги – это еще далеко не Бог.

Человек воспринимает этих существ (если только он не наделен даром духовидения) как собственные мысли, чувства или желания: бесов – как темные, низменные желания и мелкие мыслишки; ангелов – как светлые и возвышенные мысли и переживания. Но в том-то и дело, что и те и другие вовсе не «наши собственные». Скорее наоборот. И убедиться в этом совсем нетрудно. Стоит только попробовать хотя бы пять минут не думать о белом медведе, чтобы понять: не мы распоряжаемся мыслями и желаниями, а они нами.

Мы привыкли думать, что мысли и желания – это «продукты» нашей психики. А на самом деле они «ментальные образы», которыми мы воспринимаем тонкие реалии Мира, точно так же как пятью органами чувств мы воспринимаем вещественные реалии в виде перцептивных образов.

Но уберем налет мистики: то, что религии называют бесами, ангелами и даже богами, в метафизике имеет название, куда менее режущее научное ухо, – «идеи». На первый взгляд это кажется странным. И в самом деле, как же так? Ведь ангелы и бесы – это бесплотные существа. Как же существа могут быть идеями, а идеи существами? Существа – это одно, а идеи – совсем другое. Так мы привыкли думать.


Идея или существо

Казалось бы, «чистая идея»: «При строительстве социализма классовая борьба обостряется». Несколько слов. А то, что выражают эти слова, уж совсем бесплотно – не то оно есть, не то нет. А ведь этот монстр погубил десятки (если не сотни) миллионов жизней. На каждую из них наползло огромное существо, не фантастическое, а вполне реальное (уж они-то ощутили – насколько реальное!) и вполне видимое. У этого существа не было двух рук и двух ног. У него были миллионы рук, ног и голов – руки, ноги и головы судей, прокуроров, следователей, вохровцев и всех прочих участников этого кровопускания.

Не менее реальны и существа по имени Порядок, Дисциплина, или Свобода, Фашизм, Социализм, или Глобализм, Государственная Политика, или Законы.

Но ведь идея – это просто мысль, кем-то придуманная, а затем распространяемая по другим головам, – в общем, «выдумка», «сказка». Все те же, привычные возражения – привычные наши мысли, хорошо знакомые нам идеи. А ведь уже один только факт, что одна и та же мысль независимо «приходит в голову» разным людям, должен был бы наводить на совсем другие мысли – мысли об «объективности» мыслей. Большие идеи мы не придумываем – мы их улавливаем, подобно тому как радиоприемник ловит радиопередачу. Ни гуманизм, ни фашизм не были выдуманы людьми.

«Отдельные» вещи, или что делает много одним

Два шара – красный и белый – лежат на столе. А в голове бильярдиста уже созрело решение, и он бьет кием по красному шару. Тот катится, ударяет по белому, и белый закатывается в лузу. Любые «отдельные» вещи отдельны, как эти два шара.

Миллионы автомобилей одной модели как бы отдельны. Но у всех них общая идея – конструкция. И эта общность делает их одним – членами одного семейства.

«Танец маленьких лебедей» танцуют четыре балерины. Но балерин по отдельности видят только их родители или профессиональные балетмейстеры. Для обычного зрителя танцуют не четыре балерины, а «четверка» балерин – одно «коллективное» существо: восемь ног, «плетенка» из рук, четыре головы, полное единство движения, и за всем этим одна душа – музыка Чайковского и фантазия Льва Иванова.

Вот марширует колонна на военном параде. Можно, конечно, сказать, что идут двести человек, но так этого никто не воспринимает: идет колонна, особое существо с единой волей, подчиняющееся одному замыслу. – в общем, тоже с одной душой.

Любая группа людей, которые делают одно дело, реализуют одну идею, становится одним существом. И их общее дело, идея, спаявшая эту группу, не что иное, как душа этого существа.

Каждый человек состоит из многих «отдельных» вещей: сердца, желудка и т.п. Их общее дело – поддерживать жизнь человека. Но человек не только ансамбль «отдельных» малых вещей, но и сам – «отдельная» часть больших вещей-ансамблей. Эти большие вещи прежде всего человеческие сообщества: семья, род, племя, класс, партия, сословие, профессия, землячество, поколение, нация, сверхнарод, историческая эпоха, цивилизация, культура, вплоть до самого большого сообщества – человечества. И у каждого из этих сообществ есть своя душа – свои общие дела, свои идеи, которые «цементируют» их, превращают множество их членов в одно единство. А еще человек – часть Земли, а также часть частей Земли: стран, городов, местностей (по крайней мере в том смысле, в каком живущие в желудке бактерии – часть человека и часть желудка). Через Землю человек (как и человечество) связан со Вселенной – самой большой вещью: Вещью вещей. И у всех этих огромных вещей тоже есть свои души – свои общие дела, свои идеи, хотя чаще всего мы о них мало что знаем.

Идеи и души

Жизнь и мира в целом, и любой его частички – это неостанавливающееся движение. А любое движение происходит как-то, определенным образом. Этот «определенный образ» – идея движения. Идея, то есть схема, программа, сценарий движения, как бы оживляет то, что движется. Именно в этом смысле ее можно считать причиной, или душой, движения. По сути дела, оба эти слова – «идея» и «душа» – просто разные названия одного и того же: первое – на философском языке, второе – на религиозном (и в какой-то мере психологическом).

Не только идеи и существа одно и то же. Привычное нам деление Мира на «вещи», «существа» и «идеи» – это не особенность Мира: части Мира кажутся нам то вещами, то существами, то идеями, в зависимости от того, с какой стороны мы на них смотрим. Вещью кажется то, в чем мы видим «сгусток материи». Существом – в чем мы видим действие, как это делается, происходит. А идею – когда видим, что эти процессы делают, что ими движет, что они означают, – другими словами, когда мы смотрим за действие. Идея – пьеса, существо – театральная труппа, вещь – спектакль.

Идеи, которые мы реализуем

Все, что есть в душе человека, в психике, – это недореализованные идеи, которые необходимо дореализовать. И вся жизнь, единственное занятие человека – их дореализация. Плачем мы или смеемся, обедаем или занимаемся бизнесом – все, что мы делаем, – это реализация наших идей, разыгрывание наших больших и малых сценариев.

Одни идеи человек реализует «сам по себе», как индивид. Реализация таких идей видна в том, что отличает людей друг от друга: в особенностях биографии, чувстве «я», характере, манере поведения, всякого рода «пунктиках», вроде привычки причмокивать или щелкать пальцами. Но доля «индивидуальных идей» в общей массе того, что делает человек, невелика. Другой полюс реализуемых человеком идей – идеи космические: Любовь, Творчество, Разрушение, Ум. Впрочем, все эти слова только псевдонимы, так как космические идеи в их огромности невыразимы словами.

А между этими двумя полюсами – великое множество идей человеческих сообществ, которые реализуются «руками» их членов. Следы этих идей (а значит, и душ сообществ, к которым мы принадлежим) отпечатаны в нашем культурном багаже: знаниях, вкусах, нормах поведения и т.п.

Чтобы осмыслить себя, нужно осмыслить и эти идеи – узнать, что в тебе от человека вообще, а что от человека 20-го века; что от русского, а что от тебя лично. А для этого нужно понять свои сообщества – и современников, и предшественников. Не зная, какими были предшественники, что за идеи они воплощали и какие нитки тянутся от них к нам, не понять, что за люди мы. В этом «эгоистичный» мотив изучения истории.

Идеи, которые роднят нас с человечеством в целом, или с миром живого, или тем более с Землей, мы, как правило, не осознаем. Масштаб всего того, что кажется нам важным, гораздо меньше. Но, даже когда мы не понимаем, что, играя с собакой, мы очеловечиваем мир зверей, а копая грядку, преображаем Землю, это все равно так и без нашего понимания.

Более заметны в психике идеи «частей Земли». Например, любовь к родной земле. В психике отпечатываются и особенности ландшафта, окружающего человека («люди леса» не похожи на «людей степей» или «людей гор»), и особенности городской среды (москвичи не такие, как питерцы, а одесситы не такие, как парижане).

Многослойные души

Души многослойны. Как слоеные пироги. И число слоев души тем больше, чем сложнее одушевляемая ею вещь. Душа – это система управления вещью. Для управления движениями безжизненной вещи достаточно одного уровня – физического, реализуемого обычными физическими силами: у таких вещей, как атом, душа – одноэтажная. Для управления живой вещью нужен еще один уровень – уровень «жизненных сил». Душа вирусов – двухэтажная. А для управления вещью, наделенной психикой, нужен еще один этаж.

Врачи с большим опытом знают или, во всяком случае, догадываются о «жизненных силах», хотя для академической науки с ее грубыми позитивистскими инструментами эти реалии недоступны.

Многослойность психики. Сам «психический этаж» души тоже многослоен. Его нижний слой – это физические ощущения и действия. Немного выше находятся страхи, алчность, ненависть. Еще выше – мысли. Еще выше – самосознание. А еще выше открывается путь к сверхсознанию и дальше – к тому, что выше психики. Когда человек задумывается, размышляет, он уходит наверх, а чтобы вбить гвоздь, ему нужно спуститься вниз. Без спуска невозможно что бы то ни было воплотить в физическом мире.

Многие вещи, которые мы считаем «неодушевленными», не проще тех, о которых мы знаем, что у них есть психика. Мы отказываем им в «одушевленности», во-первых, в силу привычки, а еще потому, что не умеем вчувствоваться в их душу. На самом деле они «одушевлены». Сложными являются и хитросплетенные, и просто большие вещи. И если стокилограммовый валун, конечно, проще человека, то в отношении горы это не так очевидно. Тем более в отношении Среднерусской возвышенности. Души есть и у городов («что ни город, то норов»), и у леса, и у реки.

Тем более есть душа у Земли. Про жизнь Земли, за исключением того, что она вращается вокруг Солнца, мы вообще ничего не знаем. Но это не означает, что Земля живет жизнью шарика, который раскручивают на веревочке. Душа Земли – психосфера – несопоставимо сложнее души человека. Например, в психосфере есть «культурные слои» – портреты Земли, какой она была сто лет назад, двести и т.д. Такие портреты Земли («глобусы») наслаиваются: «глобус» 20-го века – на «глобус» 19-го века, а тот – на «глобус» 18-го. Земля растет. Но психосфера содержит не только воспоминания о прошлом, но и «планы на будущее» – прообразы того, что будет происходить на вещественной Земле.

Иногда психосферу называют «ноосферой». Но Тейяр де Шарден и Вернадский, вводя в культурный обиход слово «ноосфера», использовали его в другом значении. Ноосфера в их понимании вещественна – это преобразованное разумной деятельностью человека вещество Земли: города, дороги и т.п. А психосфера невещественна. Так же как «пневматосфера» Флоренского – средоточие мировой информации без вещественного носителя. (Конечно, рассмотрение души в узких рамках теории информации не адекватно сложности предмета. И Флоренский, конечно, это понимал.)

Чем больше вещь, тем сложнее и тем многоуровневее ее душа. И психичность – показатель не самой высокой сложности. Как живые вещи сложнее неживых, а психические – сложнее непсихических, так же есть и вещи сложнее психических. У таких, по нашим меркам, сверхсложных вещей есть не только психика, но и «сверхпсихика». Об этой реальности мы только что-то слышали. Правда, мы о ней часто мечтаем, но что это такое, знаем только по ее слабому отсвету в наших высших переживаниях. Например, в переживании нашей «центральной части» – той, которую называют или «высшим Я», или «индивидуальным духом», или «душой души». Эта центральная часть и есть наши ворота в сверхпсихическое, наша пуповина, которая связывает «отдельного» человека с высшими мирами.

Все, что выше психического, мы называем «духовным». Это наш шлагбаум. Только умозрительно мы можем продолжить линию, которая поднимается от неживого через живое и психическое к духовному, еще выше вверх и говорить о «духовном 1-го порядка», «духовном 2-го порядка» и т.д. Почувствовать, что это такое, мы можем разве что «духовное 1-го порядка». Но мы можем логически умозаключить, что «духовное 3-го порядка» существо отличается от человека сильнее, чем человек – от амебы. А «духовное 8-го порядка» от «духовного 3-го порядка» – еще сильнее.

Дерево Мира и миры причин

Сколько же слоев в Душе Мира? Этого мы не знаем. Но мы знаем, что Душа Мира похожа на дерево, от ствола которого – Первопричины – расходятся толстые ветви, а от них – все более и более тонкие, пока не доходит до того, что кажется отдельными листьями, – явлений. Эти листья растут на тоненьких веточках – причинах явлений, – каждая из которых ответвляется от веток покрупнее – причины причин и т.д. Другими словами, за миром явлений – кроной Дерева – есть множество «причинных» миров – миров все более и более глубоких причин. В этих мирах мы и те, с кем мы связаны и взаимодействуем, одно: у нас общая идея – идея нашей связанности и взаимодействия. Она-то, эта наша общая идея (или общая причина), и есть наша общая, «большая» душа, которая охватывает наши отдельные, «маленькие» души. А самая большая идея, которая охватывает весь Мир, – это Мировая Идея. Если бы Ее не было, Мир даже не был бы хаосом – Его бы вообще не было. Чтобы быть, Он должен быть каким-то, а то, что определяет это «каким-то», и есть Мировая Идея.

Астральный, или психический, мир. Один из самых близких к вещественному миру явлений причинный мир называют «астральным». Многим этот мир кажется очень далеким, таинственным и труднодоступным. Этим-то он и притягивает современных искателей приключений. А на самом деле астральный мир находится не где-то «в другом измерении», а здесь и теперь, и мы не просто хорошо его знаем, но просто живем в нем. Все, что есть в психике человека: мысли, желания, чувства, воспоминания, намерения, фантазии, – все это оформленные «по-человечески» астральные вещи. Из всего этого «сделана» душа человека, и из того же материала «сделаны» и «психические слои» других душ. Правда, мы знаем только небольшую часть астрального мира – свою «астральную квартиру». А уже чужая душа для большинства – «потемки». Но и вещественный мир мы знаем не лучше. Не говоря уж о других планетах, и на Земле «лично знакомы» мы только с ее крошечной частью.

Когда человек не видит Мировой Идеи, делающей Мир единым, он видит не Мир, а только маленькие кусочки «оболочки» Мира, только крону Дерева: видит кукол, но не видит ни кукловодов, ни режиссера, ни автора пьесы. Конечно, кроме листьев он замечает и их черенки, и некоторые тонкие веточки Дерева. Скажем, наука уже сегодня знает о «цементе», соединяющем куски материи, – физических силах. Да и без всякой науки нам известны многие идеи вокруг и внутри себя. Но только немногие видят Дерево в целом. (Хотя и они, конечно, видят Его очень неполно.)

Реализация и Реализатор Мировой Идеи – 2 ракурса

Жизнь Мирового Дерева – это пульсация. Дерево дает ростки – от очень крупных ветвей до совсем мелких листочков, – а эти ростки «возвращают себя» Дереву, подобно тому как листья питают обычное дерево. Дерево сначала разрастается ветками и листьями, а затем вновь сжимается, выбирая из выросших веток и листьев квинтэссенцию их жизней. Эту пульсацию можно увидеть в двух ракурсах: в первом ракурсе – как реализацию Мировой Идеи, а во втором ракурсе – как жизнь Мирового Существа: Всемирной Организация всех существ, или Мирового Организма, в котором в качестве Его органов (или клеток) все существа взаимосвязаны и взаимодействуют.

Первый ракурс. Подобно тому как любое большое дело состоит из множества дел помельче, а те – из еще более мелких, так и Самое Большое Дело – Мировая Идея – рассыпается необозримым множеством «дочерних», «внучатых» и так далее идей. Так устроена Иерархия идей. Дочерние идеи – это этапы реализации материнской. Их реализация нужна материнской зачем-то. Дочерняя идея получает это зачем-то как замысел, который ей предстоит сначала развернуть – во-плот-ить, сделать плотным, грубым, а затем свернуть – извлечь из грубого воплощения его тонкую квинтэссенциюсмысл, и вернуть этот смысл материнской идее, чтобы та реализовывалась дальше.

Второй ракурс. Каждую идею реализует свое существо. И поэтому Мировая Иерархия идей оказывается в то же время и Мировой Иерархией существ. Во главе Иерархии стоит Верховное Существо – Творец Всего. В Иерархии старшее существо как бы продлевает себя младшими – создает младшее, чтобы то «работало на него». Творение начинается с души – «зародыша» будущего существа. Этот тонкий зародыш растет, «обрастает плотью и кровью», а затем развоплощается – прожившая свою жизнь душа обогащается смыслом прожитого и возвращается к своему создателю. Так Мировое существо живет жизнью своих клеток. Все наши жизни – части Жизни Мира. Все, что мы делаем, делает Мир.

Физика тонких материй и тонких воздействий. Как происходят те переходы тонкого в грубое и наоборот, которыми живет Мировое Дерево? Ведь если взять самый близкий нам пример, то, казалось бы, психическое и вещественное совсем разные миры, никак между собой не связанные. Но на самом деле это, конечно, не так. Переходы тонкого в грубое и наоборот возможны потому, что тонкие вещи («идеальное») тоже материальны. Тонкие материи более «разряжены» по сравнению с материей физического мира, но, подобно тому как лед может превращаться в воду и пар и наоборот, грубые материи превращаются в тонкие, а тонкие в грубые. Правда, точнее сравнивать материи разной тонкости не с разными агрегатными состояниями вещества (вода, лед), а с волнами разной частоты: разными нотами музыкальной гаммы или разными октавами, разными цветами радуги, разными радиостанциями. Любая материя – это волны. И чем материя тоньше, тем выше частота ее волн. Волновая природа вещества, из которого построен физический мир, уже известна физике. Волны же более тонких материй ей еще предстоит открыть.

Человек-творец

Схема «воплощение-осмысление» абсолютно универсальна: «так весь мир вертится» – от космических до микроскопических процессов. Но наиболее четко она видна в психической жизни человека. Люди именно так решают свои задачи: пробуют что-то, потом оценивают – а что же получилось, и если получилось «нехорошо», пробуют дальше.

И при этом они творят новых существ. Например, президент своим указом создает министра. Конечно, и до президентского указа был и пост министра, и человек NN. Но NN не был министром. Существо «министр NN» сделал президент. Когда NN перестанет устраивать президента, то есть когда президент получил от него все что можно, NN отправляют в отставку. Это смерть. Конечно, не смерть человека NN, но смерть созданного президентом «министра NN».

Я боюсь собак и на прогулке подбираю палку. Так из своего страха я создаю сначала замысел – «мне нужно средство обороны», а затем из этого замысла – и новое существо, Палку-Пугалку. Палка-Пугалка живет не до тех пор, пока палка сломается, а пока я ее не выброшу за ненадобностью, убедившись, что никаких собак нет. Но я могу и не выбросить палку, а «похоронив» Палку-Пугалку, начать использовать ту же палку как посох, создав таким образом другое существо – Палку-Опиралку.

Творить новых существ можно не только из внешнего материала, но и из себя самого. Когда я решил писать эту книгу, я создал внутри себя, из себя новое существо – «автора этой книги». Теперь этот автор следит, чтобы книга продвигалась, и время от времени создает себе помощников, например «авторов разных глав», которые «умирают», сделав свое дело. Вообще, всякий раз, когда нам приходит в голову та или иная идея, мы рождаем существ, которые будут эту идею реализовывать: пойдут в кино, будут писать статью или начнут создавать новую партию.

«Внутренние люди». В человеке есть и такие «внутренние люди», которые созданы не им самим, например «нежный отец» и «жестокий начальник». Это те, кого Гурджиев и Успенский называют «множественные Я», а Ассаджоли – «суб-личности». Из-за них человек часто кажется противоречивым. Они почти так же самостоятельны и «отдельны», как самостоятельны и «отдельны» разные люди. Конечно, у них общее физическое тело. Но у двух пильщиков дров тоже общая пила.

Впрочем, я зря похвастался. Замысел «моей» книги «витал в воздухе». Об этом свидетельствует многочисленность книг о наступлении новой эры. И «автора этой книги» создал не только и не столько я. Он, как и существа «авторы других похожих книг», создан этой витающей в воздухе идеей. Она, эта идея, тоже существо, и очень плодовитое существо. Она уже написала тысячи книг. И все мы, писатели, в своем служении этому существу становимся его «руками».

От Создателя к Создателю

Возврат дочерней ветви к материнской, создания к создателю – это слияние душ. Душа-родитель получает состарившуюся душу ребенка. Младшая душа кончается как отдельная сущность, но она продолжается «внутри» старшей (родительской) души. Для душ, наделенных самосознанием – чувством своего «я», своей идентичности, это означает полное отождествление с создателем.

Как и все другие существа, человек тоже реализует замысел своего Создателя, чтобы преображенным вернуться к Нему и вернуть Ему смысл проделанной работы.

Работа человека слишком большая, чтобы успеть сделать ее за одну жизнь. Вот почему умершие часто кажутся такими неуспевшими, неокончившими. Человеку нужно больше времени. Поэтому на пути от Создателя к Создателю он проходит через ряд этапов, из которых жизнь – от рождения до смерти – только один. Смерть – это не конец человека, а конец одного воплощения, когда человек «теряет человеческий облик». Смерть превращает человека в другое существо: грубо говоря, человек сбрасывает одни, пришедшие в негодность оболочки и претерпевает разного рода метаморфозы, связанные с таким «раздеванием».

В чем правы отрицающие бессмертие. В принципе ничто не мешает ограничивать существование человека одним воплощением. Если мы считаем создателем человека его собственную «душу души», его «высшее Я», тогда в самом деле после смерти человек возвращается к своему создателю. Это дело вкуса – как определять идею человека: как идею всей цепочки превращений или как идею только одного ее звена, одного этапа пути. Во втором случае, упрощая его идею, мы сокращаем век человека и, по сути, низводим его до такого же существа, как умирающий на выпускном балу Школьник (его «похороны» и вносят в выпускные празднества оттенок грусти). За свою жизнь мы переживаем и хороним множество таких существ.

Как ни странно, это не так важно – считать ли человека смертным или бессмертным. Важно понимать, во-первых, что мы связаны с Миром, а во-вторых, как мы связаны с Миром.

Человек среди других существ

Человек производит и потребляет разную тонкую продукцию, так же как он производит и потребляет разные физические вещи. Все, что делает человек – пашет ли землю или любуется луной, – он делает для кого-то. У любой человеческой продукции свои потребители. И наоборот, весь мир человека: судьба, «удачи» и «неудачи», мысли и стремления – все это вылеплено для человека и из человека кем-то и зачем-то. Сегодня нередко можно услышать разговоры о «кодировании» или «зомбировании», и те, кто ведут эти разговоры, обычно очень боятся – как бы их не «закодировали». А бояться здесь нечего: вся наша жизнь как раз в том и состоит, что нас постоянно «кодируют» и «зомбируют». И единственное, что мы можем этому противопоставить, – это сознательно решать, кому позволить себя «кодировать», чьи приказы исполнять.

Главные партнеры

Наши главные контакты – с теми, кто выше нас: с носителями самых высоких из доступных нам идей. Главные партнеры у каждого свои. У школьника главным партнером может быть, например, учитель. Для многих людей главные партнеры – книги. Но у самых высоких людей и, конечно, у крупных сообществ главные партнеры – существа совсем иного масштаба...

Неслучайно старые религии называли их богами. Они и в самом деле боги – существа с не нашим могуществом, но главное – с не нашей душой: не нашим умом и ненашей любовью. С нашим умом мы не можем их понять. Но нам это и не нужно. То, что нам нужно, – это «прилепляться» к ним любовью. Конечно, и так мы прилеплены к ним: одной своей частью мы – это они. Но эта наша «божественная» часть может быть больше или меньше. И чем она больше, тем больше мы сами.

Эти существа и питают нас Светом – той нашей самой тонкой пищей, о которой Иисус сказал: Не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих. Однажды попробовавший это Вино всегда томится Жаждой, которая превращает его из пассивного орудия в активного со-трудника Света.

А впрочем, сказать, что наши главные партнеры питают нас Светом, не совсем точно. Потому что они сами и есть Свет.

Личное. Вот здесь мне нужно прерваться и обратиться уже не к читателю.

Я не сразу понял, что ты есть и что ты ведешь меня по жизни и работе. Но слишком необычна и причудлива ткань моей судьбы, чтобы предположить, что все «само собой так получается». Как раз наоборот – то, что должно было бы выходить «само собой», у меня не получалось. А получалось то, чего я совсем не планировал и не мог бы планировать. И нужно сказать, все получалось всегда «к лучшему».

Я знаю – тебе не нужна    т а к а я    благодарность. Не для тебя – для себя говорю это: я счастлив работать под твоим водительством.

Путь «большого человека»

Герой этой книги – человечество, «большой человек». В основных чертах его жизнь похожа на жизнь обычного, «малого» человека. И он получил от своего Создателя идею, реализовав которую он вернется к Создателю. Только идея его больше, чем у «малого» человека, и путь длиннее.

Мы не знаем, каков век «большого человека». Не знаем, первое ли это его воплощение на Земле или он уже прожил здесь (или не здесь) одну (а может быть, и не одну) жизнь. И потому даже приблизительно не знаем дату его рождения. Миллион лет назад? Или тридцать тысяч? Или десять? Или пять? Во всяком случае, это существо, которое все еще набирает вес и ходит в синяках, совсем юное.

Идея «большого человека» это и есть идея Истории. Эта Идея роднит всех людей, участвующих в Ее реализации. Другими словами, все мы «родственники в Истории». Так идея Истории скрепляет члены «большого человека», превращая его из совокупности отдельных людей и групп в единое существо.

Чтобы реализовывать идею Истории, «большой человек», как и «малый», тоже создает себе помощников – новые существа. Впрочем, этих помощников можно считать и детьми «большого человека». Дети-помощники «большого человека» – метакультуры. (Поэтому люди – родственники не только «в Истории», но и «в метакультурах».) Моменты (они соответствуют нашим столетиям) рождения «детей большого человека» знаменуются вспышками Света. Свет несет «большому человеку» задачи (идеи метакультур), которые и становятся душами его «детей».

А еще эти Вспышки освещают Дерево Мира – только в их Свете мы и можем хоть как-то видеть Его целиком.


Идеи культур и судьбы сообществ

Биологически одни поколения сменяют другие. Дети вырастают и становятся родителями своих детей, которые повторяют тот же путь. Но на этом «биологическом субстрате» сменяющих друг друга поколений разворачивается и другая жизнь – жизнь культуры. Группы людей проникаются общей идеей, которая становится их общей душой – душой сообщества, реализующего эту идею. Сообщество создает культуру. А когда культурное строительство завершено и идея сообщества реализована, сообщество заканчивается, «умирает».

Но «смерть» сообщества не влечет за собой гибель его членов. Члены погибшего сообщества продолжают жить, потому что все они (во всяком случае, абсолютное большинство) реализуют не одну, а сразу множество разных идей и поэтому одновременно являются членами нескольких сообществ. Даже очень крупных идей метакультур мы одновременно реализуем тоже несколько – три или четыре. Получается это потому, что новые метакультуры рождаются примерно раз в 500 лет, а живут около 2000. Поэтому жизненные циклы метакультур пересекаются, и мы в одно и то же время начинаем одну метакультуру, продолжаем другую и заканчиваем третью.

Шпенглер и Гумилев пишут о 1200 годах как о времени жизни мировых культур (Шпенглер) и о максимальном времени жизни этносов (Гумилев). Но этот период соответствует только активным фазам жизни метакультуры. Затем начинается долгая старость – время, когда идея метакультуры полностью осмысляется.

В результате часто мы можем вообще почти не замечать, как заканчивается та или иная метакультура и умирает ее сообщество. Так, когда в 12-м веке закончилась античная метакультура, хранившие ее старость византийцы продолжали жить, хотя и с иными историческими функциями. Например, они оставались носителями первохристианской метакультуры. И точно так же мы мало почувствовали в 18-м веке кончину первохристианской метакультуры. Все те, кто сохранял ее, к этому времени были включены в жизнь еще нескольких метакультур.

Но, хотя «смерть» культуры и не убивает ее носителей, культурное строительство ведет к износу человеческого материала. Поэтому роль культурных лидеров человечества все время переходит от одних сообществ к другим.

Архетипы и культурогенез

Свет несет культурообразующую идею, которая, воплощаясь многими поколениями сообщества, становится наконец культурой. Эту идею Свет отпечатывает в самых верхних слоях души – в сверхсознании. Там она существует как огромная, не умещающаяся в сознании программа жизни сообщества. Эта программа – архетип сообщества – рассчитана не на одно поколение, и поэтому она передается «по наследству» от отцов к детям. Такие невидимые следы Света в душе сообщества («коллективном бессознательном») сохраняются иногда многие века.

До тех пор пока идея сообщества не будет реализована полностью, архетип все время разворачивается в поведение и отдельных людей, и сообщества в целом – становится представлениями, стремлениями, планами действий и, наконец, конкретными делами. Проходя через душу (психику) человека, Свет как бы «сгущается»: «воздушные» мечтания сначала «конденсируются» в «жидкие» планы, а затем и «замерзают» в «твердые» дела.

Результаты такого «сгущения» Света двоякие: во-первых, рождается новая культура (процесс ее появления можно назвать «культурным фотосинтезом»), а во-вторых, меняются души создателей и носителей этой новой культуры («психический фотосинтез»).

Как Свет изменяет оСвещенную Им душу, можно видеть на примере тех трансмутаций, которые произвела в российском обществе идея коммунизма. Эта идея падала в русские низы и сначала была чистой мечтой на фоне серой реальности. Но уже следующие поколения – те, кто горел коммунизмом в двадцатых – пятидесятых годах и чья жизнь была наполнена высоким смыслом, – разительно отличались от болота, в котором жили их деды и отцы – персонажи Гоголя, Чехова (и даже еще персонажи Зощенко). И когда, уже в брежневское время, от идеи коммунизма в советской редакции не осталось ничего, оказалось, что сгорела она не бесследно: внуки и даже дети грубых хамов под действием мечты о прекрасном обществе стали более-менее культурными людьми.

Фазы жизни метакультуры

В жизни метакультуры я выделяю 6 фаз. Первые 5 из них продолжительностью примерно по 200 лет – это молодость метакультуры, активная половина ее жизни; последняя фаза, длящаяся от 800 до 1000 лет, – ее пассивная старость.

Первая («внутриутробная») фаза жизни метакультуры – «всполохи», или «просветы». В это время Вспышки как таковой еще нет, но наиболее чуткие люди ее уже чувствуют. Все чаще и чаще «в воздухе пахнет» будущим. Основное изменение, которое «всполохи» привносят в души людей, – это усиление духовной жажды, жажды Света – желания слышать Бога и следовать Богу. Мы сегодня живем в такое время.

Вторая фаза – собственно Вспышка. Ее основная примета – массовый энтузиазм, массовый всплеск новой религиозности, всеобщее и очень сильное религиозное чувство, которое необходимо каким-то образом «приручить», понять, что оно значит и каких дел требует от нас. В это время гении метакультуры создают ее самые яркие произведения.

Три следующие фазы я называю «пар», «вода» и «лед». Точно так же, как Свет «сгущается» в душе одного человека, Он сгущается и в душе сообщества, делая формы метакультуры все более определенными, а саму ее – все менее яркой, но зато все более массовой.

И наконец, стадия старости – «конец Вспышки». В это время творческий потенциал метакультуры уже полностью исчерпан, но зато она, теперь уже совсем созревшая, распространяется все шире и шире и становится культурой все новых и новых людей.

К оглавлению


Глава 3. Свет человека, или анатомия ауры

Разноцветные люди

Представьте четырех людей. Первого, совсем карлика, зовут Черный, второго, повыше, но все равно коротышку, – Синий, третьего, среднего роста, – Зеленый, а четвертого, самого высокого, – Желтый.

Черный – почти животное. Если он не лежит, как в коме, то месит глину или таскает тяжести. Весь его мир – он сам. Его главные враги – голод и холод. Изредка его трясет страх или он впадает в ярость. Но обычно он просто делает то, что ему велят. И верит всему, что слышит, например, что бог живет в церкви. Развлечения ему неизвестны. Одет он в черный мешок с прорезями для рук. От Черного не исходит никакого свечения – его аура черна.

Синий – «кухарка»: убирает, стирает, готовит. Может написать поздравительную открытку. Все, к чему он стремится, – это благополучие семьи. Заботится только о сегодняшнем дне. Обидчив, ревнив. Делает то, что принято; думает, как научили, например что бог правит миром и наказывает за грехи. К новому относится то подозрительно, но сверхдоверчиво. Любит футбол, триллеры, мыльные оперы. Его мечты – что-нибудь купить. Его игра – «в дурачка». Одет он в синий халатик. Свечение Синего – как небо в глубокие сумерки.

Зеленый – служащий, «обыватель». Звезд с неба не хватает, но работу свою знает. Его мир ограничен людьми, с которыми он знаком лично. Он понимает, что делает и почему. Строит планы на несколько лет и добивается намеченного. Любит и помечтать. Не прочь соригинальничать, только у него это не очень получается. Его кругозор за рамками профессии – из популярных брошюр. На слово верит редко – сравнивает услышанное с тем, что знает, оценивает авторитетность источника. Способен на нежность, сочувствие... Любит красивые вещи. Еще любит ток-шоу, познавательные передачи, добротные, хотя и «однодневное» фильмы. Играет в покер. Одет в зеленый костюм. Свечение Зеленого – это свет керосиновой лампы под абажуром цвета еловой хвои.

Желтый – высокий профессионал, «мастер». Он решает крупные задачи, руководит большими коллективами. Работает уже не для знакомых, а для людей вообще – соотечественников, коллег... Планирует на десятилетия. У него сильная интуиция. Из игр его – игра на бирже. Знает свои недостатки. Житейски мудр. Знаком с последними научными достижениями. В прочитанном пытается понять, что имел в виду автор. Иногда яркое воображение уносит его далеко от земных реалий. Знает и светлую печаль, и грустную иронию, видит красоту обыденного – дерева, поля... Любит Гоголя, Моцарта. Читает Гегеля. Носит элегантную рубашку из желтого шелка. Свечение Желтого – это свет электрической лампочки.

Таких людей: Черного, Синего, Зеленого и Желтого – нет. В том смысле, что никто не светит постоянно, двадцать четыре часа в сутки «одним цветом», не важно каким – черным, синим, зеленым или желтым. Каждый человек часть своей жизни похож на Черного, а часть – на Синего. Многие бывают похожи и на Зеленого, а некоторые – и на Желтого. Когда человек спит и не видит снов, он черный; когда ест – чаще всего синий; болтает с приятелем – зеленый; когда его озаряет – желтый. Люди все время меняют свои цвета, и у каждого свой спектр. Конечно, кроме чистых цветов в этом спектре есть и полутона – человек бывает и черно-синим, и бирюзовым – зелено-синим, и изумрудным – сине-зеленым, и лимонно-желтым... Жизнь – это «поток сознания», непрерывная смена одних состояний сознания другими.

Поток этот никогда не останавливается, но его можно остановить мысленно. Тогда мы получим «срез», мгновенное состояние сознания.

На самом деле срез потока сознания, как и срез потока воды, – это теоретическая абстракция. То, что в самом деле можно сделать, – не срез, а «вырез». Можно вырезать кусочек потока сознания – час, или секунду, или даже десятую долю секунды – и проанализировать, из чего этот кусочек состоит.

Например, я сейчас пишу – один компонент состояния. У меня побаливает бок (второй компонент). Я ипохондрично беспокоюсь о причине этой боли (третий компонент) и рассуждаю о возможных причинах (четвертый). А есть и пятый – самоанализ. И все они меняют один другой. Это если «вырезать» секунд десять. А если вырезать одну секунду, состояние окажется проще, но все равно в нем будет несколько мерцающих составляющих.

Обычный человек почти никогда не поднимается к состояниям, которые ярче желтых. Но если бы люди не почти, а просто никогда не поднимались бы выше, наша жизнь была бы совсем другой – мы оставались бы «в пещерах». Желтые только кажутся лидерами, но на самом деле они не народоводители, а только колонновожатые. А вперед нашу четверку ведут гигант Оранжевый и уходящий головой в Небо Красный.

Оранжевый. Духовный лидер человечества. Работает для эпох, конфессий... Его окружение – не столько люди, сколько светлые духи. В нем почти нет личного – все сознательно подчинено Тем, Кто Выше его. Знает Все. Себя осознает полностью, вплоть до физиологических процессов. Его эмоции – то, что известно нам как истинное религиозное чувство. Его свечение – огонь костра.

Красный. Его не назовешь иначе чем «бог». Его работа – Освещать и Освящать все человечество. В Нем нет «я» – Он неотделим от Своего тончайшего мира. Ни знаний, ни эмоций у Него нет – Он выше и того и другого. Его «знание» – это даже не Всезнание (знание всего обо всем), а Всебытие – бытие со всем и во всем. Он светит солнечным светом.

Не важно, были ли такие люди. То, что нам важно, – что многим доводилось почувствовать в себе частичку Оранжевого, а некоторым счастливчикам – и проблеск Красного.

Спектр и рост

Введем шкалу яркости – от 0 до 100 люм (так я буду называть единицу измерения психической яркости – по созвучию с единицей светового потока в физике – люменом). На этой шкале участок Черного, или «черные» состояния, – от 0 (черный) до 10; участок Синего, «синие» состояния, – от 10 (черно-синий) до 30 (сине-зеленый); Зеленого – от 30 до 50 (зелено-желтый); Желтого – от 50 до 70 (желто-оранжевый); Оранжевого – от 70 до 90 (оранжево-красный), а Красного – от 90 до 100. («Чистым» цветам соответствуют: 20 – синему, 40 – зеленому, 60 – желтому, 80 – оранжевому, 100 – красному).

Хотя яркость свечения человека меняется непрерывно и очень быстро, средняя яркость за неделю или месяц – величина устойчивая. Но у разных людей разная: есть люди со средней яркостью 10 люм, а есть – 30 люм. Такие понятия, как «одаренность», «талант», «масштаб личности», тесно связаны со средней яркостью, или, как ее еще можно назвать, «психическим ростом» (хотя тем, что она то немного увеличивается, то немного уменьшается, средняя яркость больше похожа на вес).

Чтобы определить психический рост, нужно подсчитать, в каких состояниях сколько времени проводит человек в среднем – из чего состоит его средний день: сколько он спит, сколько и как работает, и т.д. Так мы получаем спектр человека – из каких свечений складывается его жизнь. А дальше нужно этот спектр усреднить. Например, пусть В.М. 6 часов в сутки проводит в состоянии-0 (глубокий сон), 5 часов – в состоянии-20 (простые бытовые дела), 7 часов – в состоянии-40 (рутинная социальная активность) и 6 часов – в состоянии-60 (творческая работа и работа с учениками). Усредняя, получаем рост В.М. 31 люм. Это очень много.

Средний рост взрослого человека в разных слоях современных обществ колеблется от 10 до 30 люм. Выше вырастают единицы, никак не больше 1 процента. Выделим из этого диапазона 5 представителей – людей ростом 10, 15, 20, 25 и 30 люм – и посмотрим, из чего складываются их жизни. Для простоты предположим, что всего градаций яркости – 4, то есть что яркость любого состояния – либо 0, либо 20, либо 40, либо 60 люм. (Состояния 80 и 100 настолько редки, что они не вносят арифметического вклада в рост абсолютного большинства людей. Эти искры очень важны, но важны не арифметически.) Все остальные состояния я буду «раскладывать по этому базису»: например, буду заменять одну минуту в состоянии-10 на полминуты в состоянии-0 и полминуты в состоянии-20, а одну минуту в состоянии-25 – на четверть минуты в состоянии-40 и три четверти минуты в состоянии-20.

Люди-30 («элита»). Их жизнь поделена между базовыми состояниями 0, 20, 40 и 60 примерно поровну. Спектр такого человека можно обозначить как (25–25–25–25): на каждое из четырех базисных состояний приходится около 25 процентов его жизни. До этого уровня дорастают хорошие бизнесмены, менеджеры, лучшие профессора.

Люди-25 («интеллектуалы»). Характерный спектр этой группы – (25–35–30–10). Они поднимаются в «желтые» состояния-60, на пики профессиональной деятельности: что-то придумать, что-то понять, кого-то в чем-то убедить, но сравнительно ненадолго – часа на два-три в день. Остальное время они делят между более рутинными (зелеными) и бытовыми (синими) «пластами». Четверть жизни у них (как и у «элиты») уходит на сон.

В каждом из трех следующих (нижних) классов видны два типажа – те, чья жизнь протекает в близких по яркости состояниях без резких перепадов, и те, чья жизнь наполнена резкими скачками – то он почти животное, то творец.

То же можно обнаружить и в двух высших классах. Например, в Индии можно встретить людей-30 со спектром (25–10–60–0–5) (5 процентов проводящих в состояниях-80, но не знающих состояний-60). Но если брать не только Индию, а мир в целом, то таких «экстравагантных» людей-30 немного.

Люди-20 («продвинутые обыватели»). Это чуть выше среднего роста в современном развитом обществе. Первый характерный тип – «балагур» (25–50–25–0); второй – «синий чулок» (25–60–5–10). Первым «желтые» состояния недоступны, но зато они проводят очень много времени в «зеленом» состоянии-40. Работники они так себе, но очень любят перекуры. Вторые поднимаются в «желтые» состояния, но они гораздо менее социабельны – кроме работы их жизнь протекает «в кругу семьи».

Люди-15 («обыватели-низы»). Первый типичный спектр – «домработница» (25–75–0–0); второй – «выпивоха» (40–45–15–0) (в усиленном варианте – «опустившийся художник» (45–45–0–10)). У первых вся жизнь протекает исключительно в «синих» состояниях. Вторые за свои подъемы в «зеленые» состояния (а третьи за взлеты в «желтые») платят «озверением» – в «черных» (животных) состояниях они проводят немалую часть своей жизни и помимо сна.

Люди-10 («деклассированные», «полудикари»). Первый спектр – «хранительница очага» (50–50–0–0); второй – «знахарь» (60–35–0–5).

Яркость сообществ

Точно так же можно определять спектр и среднюю яркость любых сообществ: соплеменников, земляков, современников и т.д., вплоть до культур. Если при определении средней яркости человека усредняются яркости его состояний, то при определении яркости группы усредняются яркости ее членов.

Из путевых заметок. Так я оценил яркость взрослого населения некоторых знакомых мне стран.

Арифметически ощутимый вклад в среднюю яркость страны вносят только достаточно большие группы, скажем не меньше 5 процентов. Оценить среднюю яркость можно, прикинув «на глазок» (с точностью до тех же самых 5 процентов) спектр сообщества: сколько процентов населения относится к диапазону 10–15 люм, сколько – к 15–20, сколько – к 20–25 и сколько – к 25–30.

Отпечатки света

Яркость свечения другого человека мы определяем по тому, в какое состояние его свечение переводит нас самих. Это «эффект заражения»: видя злого, мы злимся, видя доброго – смягчаемся, высокий человек поднимает нас, а низкий приземляет. Поток ругани яркостью 10 люм легко подхватит интеллигента и обрушит его, скажем, из состояния-40 в состояние, которое будет немногим ярче тех самых 10 люм, когда ему самому захочется материться. (Правда, у человека есть возможность активно сопротивляться как подъему, так и спуску – достаточно небольшого усилия, чтобы не дать матерщине засосать себя.)

Поднимать и опускать нас могут не только сами люди, но и созданные ими вещи. Творец передает творению свое свечение, как бы вдувает душу в свое творение: сотворенная им вещь сама начинает светиться и освещать других людей. Яркая вещь делает человека ярче, а тусклая – тусклее: первая поднимает вверх, а вторая утягивает вниз. Так работают сказанные слова, книги, статуи, картины, фильмы, костюмы, мебель, здания, научные и философские теории... Как и яркость человека, яркость вещи определяется яркостью состояния, в которое вещь способна перевести человека. (Измерять яркость вещей, как и яркость состояний, я буду тоже в люмах.)

Конечно, вещь редко может поднять человека выше его «зоны обитания». Если первокласснику прочитать учебник для института, он, скорее всего, ничего не поймет. Правда, стремление понять выведет его на верхнюю границу его внутренней жизни, скажем в состояние-25. Но тем не менее учебник, который поднимает студента в состояние-50, поднять туда первоклассника не сможет.

По яркости вещи можно изучать яркость людей – ее творцов и «потребителей», когда нет возможности оценить их яркость непосредственно. Ясно, насколько это важно при изучении истории.

Три вида вещей. Вещи можно разделить на до-эстетические (чья яркость меньше 30 люм), эстетические (30–70 люм) и после-эстетические (выше 70 люм). К последним относятся вершины религиозной литературы, архитектуры, живописи. Огромная «плотность» переживаний, в которые они погружают подготовленного к их восприятию человека, поднимает их над «красиво» и придает им другое качество. В эстетическом впечатлении присутствует автор: произведение искусства – сообщение человека-автора человеку-зрителю (читателю, слушателю). В после-эстетических произведениях личности автора нет. Это сообщения Мира человеку. И тот, кто это сообщение передает, уже не автор, а только посредник-передатчик.

Но есть и такие вещи, которые уже и не сообщения вовсе. Они просто помещают тебя в Поток Всего. Описать Его невозможно – можно только пережить. Мне это удалось трижды.

В Приложении 1 я привожу свои оценки яркости разных вещей. Вот несколько моих оценок яркости разных предметов, теорий и книг (в люмах):

 

7 гамбургер

12 малогабаритная квартира

17 средняя газетная статья

24 телефон

29 пасхальные яйца Фаберже

30 ноутбук

35 ньютоновская механика

40 дарвинизм

43 марксизм

48 «Обломов»

51 «Отцы и дети»

56 «Преступление и наказание»

62 «Мастер и Маргарита»

66 «Евгений Онегин», монадология Лейбница

69 церковь Покрова на Нерли

80 Евангелие от Иоанна

Об измерении яркости-высоты и о высотомере «Александр Зеличенко»

Процедура измерения яркости (высоты) вещи принципиально очень проста. Нужно оценить высоту состояния, куда вещь тебя «выносит».

То, что это принципиально можно делать и, более того, что это постоянно делается, видно из того, как работает понятие «знаменитое». Общее правило состоит в том, что знаменитые картины, книги, теории и т.д. ярки, а яркие – знамениты. А знамениты они во многом оттого, что любой человек, вовсе не обязательно специалист, чувствует их силу. Часто по тем или иным причинам пытаются замолчать высокую вещь или возвысить посредственную. Но это нельзя сделать надолго. Посредственная вещь все равно никого никуда не поднимает, а яркая поднимает высоко, и люди, даже бессознательно, будут к ней тянуться.

Но принципиальная возможность не означает, что при измерениях яркости-высоты нет «подводных камней». Их очень много. Некоторые из теоретических и методических проблем этих измерений обсуждаются в Приложении 2. Но на двух вопросах нужно остановиться здесь.

Легко сравнивать большое с маленьким: все видят, что гигант Николай Васильевич Гоголь выше карлика Акакия Акакиевича Башмачкина. Но труднее сравнивать вещи и людей, которые близки по высоте. В отношении людей эта трудность усиливается еще и изменчивостью самой характеристики – то один становится выше другого, то наоборот. Так же, как нам трудно сказать, кто выше – стройный человек ростом 180 сантиметров или сутулый ростом 183. Или – кто весит больше: тот, у кого средний вес – 70, или тот, у кого средний вес 71 килограммов: «тонкий» иногда поправляется на пару килограмм, а «толстый» худеет и становится легче «тонкого».

Высотомер – это человек, и разные люди – разные по качеству высотомеры. У каждого своя инструментальная погрешность. К счастью, измерять высоту можно учиться: каждый может стать лучшей линейкой, чем он есть.

Важный для читателя в этой связи вопрос: насколько хорош высотомер «Александр Зеличенко»? Какова его инструментальная погрешность? Как относиться к приводимым по всей книге оценкам яркости? Прежде всего нужно сказать, что все оценки яркости-высоты в соответствии с принятой в математике терминологией – нечеткие (fuzzy). Это означает, что каждая оценка – это не точное число, а некий интервал. Скажем, когда я пишу о вещи яркостью Х люм, то имею в виду, что ее яркость – между (X - Y) и (X + Y). Например, средний рост 19.8 люм в таблице 1 нужно интерпретировать как нечеткую, или интервальную оценку «где-то между 19.4 – 19.5 и 20.1 – 20.2 люм».

Значения моих ошибок измерения – Y – зависят от того, что я измеряю. Если речь идет о среднем росте человека, то мой Y может достигать и 10–12 процентов Х. Однако при многократных усреднениях, например при оценке среднего роста большой группы, Y уменьшается, хотя и в этом случае он не меньше 2 процентов. У моих оценок произведений искусства Y тоже порядка нескольких процентов – надеюсь, не больше двух-трех. А вот мои оценки предметов быта или научных теорий могут быть и гораздо менее точными. Величина моей инструментальной погрешности здесь легко может достигать и 10 процентов, и даже быть еще выше.

Впрочем, и 10, и даже 20 процентов для измерений в истории – это очень высокая точность.

Светящаяся паутина и два поворота дороги от черного к красному

Идеи связывают разнообразные части мира разнообразными отношениями. Мир – это хитро сплетенная сеть. Атомы, связанные в молекулы; ходы шахматиста, связанные в комбинацию; поступки, связанные в стратегию поведения; страны, связанные договорами, – все это разные уровни Мировой Сети.

Воздействия Мира на человека несут человеку фрагменты знания о Мире, и Мир как бы отпечатывается в человеке. Но конечно, отпечатывается неполно – в виде маленьких копий большого Мира. Маленькие копии тоже сети, но очень сильно прореженные по сравнению с Мировой Сетью. Эти «личные сети» и вплетают человека в ткань мира.

Фундаментальный факт состоит в том, что нити в сетях человека горят, как нити в лампе накаливания, как горит в августовском солнце паутина. Освещает свою паутину человек сознанием. Все мысли человека о мире, все чувства, все осознаваемые дела, намерения и планы, воспоминания и предчувствия – все это нити, горящие в свете сознания. Яркость состояния сознания – это суммарный свет нитей в человеке-лампе. Формально это можно выразить так: яркость состояния сознания определяется его сложностью – количеством осознаваемых связей. В ярких состояниях человек воспринимает мир большим и сложным, в тусклых – маленьким и простым.

Подробно состав состояний разной яркости показан в таблицах Приложения 3. Здесь же я просто обозначу несколько линий, вдоль которых происходит этот рост. Одна из линий – нарастание абстрактности: от конкретных образов – к обобщению конкретных образов – понятиям первого ранга, таким, как «высота»; от понятий первого ранга – к обобщению понятий первого ранга – понятиям второго ранга, таким, как «свойство», и т.д. Другая линия – нарастание рефлексивности: от восприятия мира – к восприятию своего восприятия; от восприятия восприятия к восприятию восприятия восприятия и т.д. Третья – отождествление со все большими делами. «Объективно» человек в каждый момент реализует много идей и делает много дел. Одни дела, такие, как рукопожатие, длятся секунды, другие, как карьера, – десятилетия. Мелкие действия складываются в крупные. Жизнь, например, самое крупное «личное» дело человека, самое крупное дело, которое он делает в одиночку, но далеко не самое крупное из дел, в которых он участвует как один из «членов команды». Но это «объективно». А осознает себя человек в каждый момент участником не всего этого огромного множества дел, которые он делает и в которых участвует, а, как правило, не больше одного-двух, и, как правило, не самых крупных. Если спросить школьника: «Что ты делаешь?», окажется, что он «делает уроки», но не «изучает математику» и тем более не «получает образование», не говоря уж о том, что он не «готовит кадры для будущего». Яркость определяется масштабом осознаваемых дел. Если это большие и сложные дела, состояние яркое. Если маленькие и простые – тусклое.

На первый взгляд может показаться, что дела сами по себе различаются по яркости. Скажем, человек смотрит футбол в состоянии-17, ведет машину – в состоянии-35, пишет статью – в состоянии-50... Но такие оценки очень условны. Смотреть футбол можно по-разному: футбольный тренер делает это не так, как десятилетний фанат. А главное – осознавать свое действие человек может не так, как его воспринимают со стороны. То, что постороннему кажется «веду машину», может оказаться «еду за подарками к Новому году, хочу порадовать семью», и управление машиной из состояния-35 превратится в состояние-45.

Когда человек заканчивает делать мелкое дело и осмысляет, что у него получилось, он принимается осознанно делать более крупное дело. В этом переходе от мелкого к крупному и растет его душа. Средняя яркость, или рост человека, – это не данность, с которой ему предстоит прожить всю жизнь. Живя, человек растет. (О том, как быстро растет человек, речь идет в Приложении 4.) Все более и более крупные дела (то есть идеи) образуют наши лестницы в Небо. Так мы поднимаемся: «я люблю котлеты – я люблю читать – я люблю Москву – я люблю Россию – я люблю людей – я люблю Бога...». Или: «я строю карточный домик – я строю загородный дом – я строю завод – я строю новый город – я строю Новую Жизнь...». А одновременно с этими подъемами растет и градус нашего внутреннего состояния: «сонная скука – раздражительность – заинтересованность – задумчивость – очарованность – вдохновение...».

На первый взгляд «желтые» состояния в этой линии разгорания яркости кажутся «потолковыми». Крупные политики, бизнесмены, инженеры, художники находят здесь решения своих задач. Куда же выше? Вроде бы дальше идти некуда. И незачем. Чего же еще желать, как не того, чтобы все стали такими, как Сорос или Гейтс, Чубайс или Церетели?

«Оранжевые» и «красные» состояния выглядят «нелогичными». Чтобы увидеть в этой «нелогичности» логику, нужно проследить линию психологического восхождения человека, начиная с самых темных, животных состояний.

 Оказывается, в этой линии есть изломы: яркость разных состояний растет зигзагообразно. Сначала горит только одна нить, и яркость растет, как в обычной лампе, когда реостатом увеличивают ток. Ярче – более сильные ощущения и чувства, более напряженные, с более высоким «градусом». Такой рост характерен для «животной» стадии – «черных» состояний 0–9 люм. Это то, что мы унаследовали от совсем далеких предков. (К слову, эти состояния не биологически, а психологически доказывают наше родство с животными. Были у нас и такие родственники. Но были и Другие.)

Рассмотрим «черные» состояния более подробно (см. таблицу 2). Интересно, что в этом ряду две группы «состояний домашних животных» (6 и 7 люм) – которые очень важны потому, что именно от них тянется линия наверх, к человеческим состояниям, – занимают не самое высокое место: хотя и в верхней половине шкалы, но они не такие яркие, как «состояние тигра».

Первый зигзаг. «Выживает сильнейший» – это правило применимо не только к животным, но и к некоторым группам людей. Например, к детям и подросткам. «Сила есть – ума не надо» правит любыми малоразвитыми сообществами. Здесь четко видно, кто выше, кто ниже. Вот у этого глаза сверкают, шкура лоснится, движения уверенные. А у этого блеска ни в глазах, ни в шкуре, ни в движениях. Им и драться не надо, чтобы решить, кому продолжать род. Самки это тоже чувствуют безошибочно.

Но в тенденцию, кажущуюся такой явной у зверей, в человеческих сообществах по мере их развития вклинивается другая тенденция – не противоположная, а именно другая («перпендикулярная» – как будто бы кривая развития делает поворот на девяносто градусов; см. рис.1). Ее видно уже в юношеских группах. Оказывается, что начиная с какого-то момента дальше важна не сила, а ум, искусность. Теперь уже бывший «очкарик» становится лидером, а судьба бывшего силача и драчуна зависит от того, как он распорядится своей силой. Впрочем, этот поворот просто виднее в развитии взрослеющего человека, в онтогенезе. Но он просматривается и в филогенезе, в эволюции животных. Приматы – сильные, но не самые сильные звери. Но они свернули (а может быть, их повернули) с магистральной дороги, ведущей в тупик, на боковую тропинку, которая и стала магистральной дорогой.

Из-за этого зигзага мы знаем два типа героев – сильных и тонких. Тут как бы две яркости – яркость-сила и яркость-тонкость: ярки и очень сильные, и тонкие чувства. Яркая фигура – Дон Жуан, и яркая фигура – Ромео. Яркая фигура – Багратион, и яркая фигура – Барклай-де-Толли. Они ярки равно, но не одинаково. Сила компенсирует в этих случаях недостаток искусности. Но компенсировать силой искусность можно только в определенных пределах. Становясь очень сильным, можно вырасти по сравнению со средним ростом, скажем, на 2 люма, в то время как, становясь более искусным, можно вырасти и на 20. Поэтому первые герои «атавистичны», а вторые «перспективны». Быть большим донжуаном, чем Дон Жуан, нельзя, а от Ромео ведет дорога к Петрарке.

 

 

Рисунок 1. Первый зигзаг развития

 

Рост искусности – это расширение сознания, когда вместо одной нити-страсти зажигается узор из многих тонких ниточек. На смену простому «упереться рогом» или сильнее ударить тем же рогом приходит другое – перехитрить, из мелких действий сплести сложную сеть и поймать в нее врага. Так Одиссей побеждает циклопа.

Каждая ниточка в узоре может гореть и не очень ярко, но по отдельности они не светят – только вместе, весь узор. А суммарная яркость всего узора быстро затмевает даже самую яркую нить-одиночку. И чем выше искусность, тем сложнее узор, а значит, и тем ярче.

Рост искусности достигает предела в состояниях яркостью 6070 люм. Это вершины. Но миллионы наших современников поднимались выше. И это не самые рослые и, во всяком случае, не самые искусные из сегодняшних людей. Скорее они ближе к маргиналам, чем к элите. Во времена хиппи эта тенденция была заметнее, но и сегодня социально успешные профессионалы (кроме самых высоких) тяготеют к консерватизму не только в культуре, но и во внутренней жизни.

То, что невысокие вырастают выше высоких, и причем следуя не путем высоких, а совсем иным путем, наводит на мысль, что мы видим второй зигзаг развития – вместо дальнейшего совершенствования в искусности человечество поворачивается в новом направлении. И как при первом повороте лидерами были не самые сильные, так и сейчас движение начинают не самые искусные.

 

Рисунок 2. Второй зигзаг развития

Второй зигзаг. В «животной» психике связь человека с миром «однолинейна» – одна толстая или тонкая, яркая или тусклая нить, сильное или слабое, но доминирующее в сей момент ощущение или чувство. После первого зигзага, уже в «человеческой» психике, связь становится множественной. Первый зигзаг превратил одномерный, линейный мир в двумерный, плоский.

Но паутина остается эгоцентричной. Мир в голове человека центрирован на нем самом – паутина человека похожа на паутину вокруг паука. Человек все так же видит мир «со своей колокольни», как его далекие и даже самые далекие предки. Все, что человек видит, он оценивает как хорошее или плохое, полезное или вредное либо по отношению к себе лично, либо по отношению к своей маленькой группе.

Но по мере усложнения задач оценивать полезность становится все сложнее. То, что полезно с одной точки зрения, оказывается вредным с другой – быть «богатым и здоровым» не получается. То, что полезно сегодня, оказывается вредным завтра. Пока человек думал только о сегодняшнем дне и вопрос стоял так: либо ты убьешь, либо тебя убьют, единственной проблемой было: как убить? Но когда к этой дилемме добавилось (собственно, это всегда так было, но люди только сейчас начинают это замечать) «если ты убьешь сегодня, то тебя убьют завтра», задача для старой методологии становится неразрешимой, и, значит, появляется нужда в новой методологии.

В технологическом обществе первыми это ощутили те, кто пытается иметь дело с самыми сложными объектами, например экономисты или политологи. И они же столкнулись с тем, что новую методологию не получается создать по образцу старых. Например, появился так называемый системный подход – призыв рассматривать явление во всей совокупности (системе) его связей. Намерение вполне благое, так как любая однобокость при анализе сложных явлений приводит к неправильным выводам. Но оказалось, что при современном состоянии сознания это благое намерение нельзя реализовать. Профессиональное сознание узко для «системного» знания. Оно допускает две крайности. Одна – это специализация: специалист знает много, но о малом. Другая – дилетантизм: дилетант знает мало о многом (на дилетантов тоже есть спрос на рынке труда, например в некоторых видах журналистики или педагогики). Но, по мере того как человеку приходится иметь дело со все большими «кусками мира», ему нельзя оставаться ни специалистом, ни дилетантом. Ему нужно знать «много о многом». А чтобы уместить большое, «системное» знание, нужно расширить сознание. «Обычное» сознание не вмещает знания «многого о многом».

Знать «многое о многом» – значит отражать больше мира. А это означает, что паутина сознания перестает быть эгоцентрической, а становится «распределенной» – в ней появляется много равных по значимости центров. Так, геополитики сегодня начинают понимать, что забота только о «своих» интересах и игнорирование интересов «противника» превращают их в политиканов, которые обречены сами или обрекают преемников расхлебывать кашу, которую они заварили, когда «тянули одеяло на себя». Конечно, это пока только начинает осознаваться широко, но даже такого осознания не было еще, скажем, лет сто назад.

Но появление многих центров вместо одного не полно описывает происходящее. Как при первом зигзаге паутина из одномерной, линейной стала двумерной, плоской, так и сейчас она превращается из двумерной, плоской в трехмерную, объемную. Когда человек ищет решений, направленных не на сиюминутную выгоду, а на долгосрочную перспективу, он как бы поднимается над своей ситуацией и отождествляется с высшими существами. Можно сказать, что от многих центров паутины в одной плоскости протягиваются нити к Другому Центру, лежащему вне этой плоскости. Центром паутины перестают быть «я» человека и его маленьких групп, а становится «я» человечества и даже, если можно Это так назвать, «я» Еще Больших Существ.

Все люди работают и на себя, и на человечество. Но понимают, на кого они работают и частью чего, таким образом, они являются сами, люди разного роста по-разному. Чем выше становится человек в своем пути «из черного в красное», тем к большим сообществам он себя относит. Самым темным людям кажется, что они работают только на себя. Становясь ярче, они начинают понимать, что работают на свою семью, затем – на своих знакомых, своих соотечественников, единоверцев и так далее.

В истории эта динамика видна как рост человеческих сообществ и появление все более и более крупных групповых существ. Чем ярче становятся люди, тем в большие группы они объединяются, то есть тем больше становится тех, кого они считают «своими». На смену семьям приходят племена, затем народы, сверхнароды, конфессии...

Переход от «желтых» состояний к «оранжевым» и «красным» не меняет, а продолжает эту общую тенденцию. Новым же является то, что работать на человечество нужно иначе, чем на корпорацию или даже государство. Впрочем, в этом «иначе» и скрыта причина настороженного отношения к таким работникам со стороны работодателей. Работники с расширенным сознанием работают лучше, но работодателей – покупателей на рынке труда – не всегда устраивает то, что в расширенном сознании мир из «мира для меня» превращается сначала в «мир, каков он есть, и я в этом мире», а затем в «Мир, каков Он есть, и я в Мире». Так не остается места для эгоизма. А лишенный группового эгоизма профессионал не может обслуживать узкогрупповые интересы. Работодатели сегодня еще готовы мириться с будущими бедами во имя сиюминутной выгоды. Сегодня еще можно выбросить на рынок партию вредных лекарств, если их вредность откроется не сразу, а через несколько лет. Или затеять политическую авантюру, расплачиваться за которую придется следующему поколению. Именно потому лидерами движения к расширенному сознанию и стали непрофессионалы.

Но это положение меняется. Поворот к расширенному сознанию уже ясно обозначился, и число тех, кто знаком с психическим оранжевого и даже красного цвета, все время растет.

К оглавлению


Глава 4. История с человеческим лицом и «хорошая субъективность»

«Фактодробилка»

Картина истории, о которой я рассказываю в этой книге, складывалась, как мозаика, – «по камешку». Мы много ездили по миру, сначала просто как обычные туристы, а позднее специально организуя специальные экспедиции – «поездки за историей». Вот в этих-то поездках, сначала как бы случайно, а чем дальше, тем все менее и менее случайно, я и отыскивал камешки для своей мозаики. Но странное дело... Открывающаяся мне картина была мало похожа на школьную историю. Я видел не то, что знал по учебникам. И естественно, как любой человек, который видит на клетке со слоном надпись «Тигр», я стал искать причины этого расхождения. Так мне пришлось задуматься о том, как работает академическая история, а затем и начать знакомиться с ее болезнями. И хотя анализ проблем истории как «науки» не входит в задачи этой книги (некоторые из них я обсуждаю в Приложении 5), об одной ее болезни сказать необходимо. Иначе останется непонятным, почему я стал писать еще одну историю и чем «моя» история лучше других.

Болезнь эта – «фактодефицит», дефицит фактов. Удивительно, но при огромном количестве исторического материала – вещественных и письменных исторических памятников – истории катастрофически не хватает фактов. В чем тут дело? Материал плохой? Или его хотя и много, но все-таки недостаточно? Или же причина «фактодефицита» в чем-то еще? Даже поверхностное знакомство с тем, как работают историки, открывает, что дело тут не в качестве материала и не в его малом количестве. Дело в другом – историки нерачительно относятся к тому, что имеют. И получается так из-за того, что академическая история стремится превратить причудливые по своей форме камни исторических фактов в аккуратные кирпичики. А для этого ей приходится распиливать огромные камни на крошечные части. И в результате почти весь исходный материал попадает в отходы и просто выбрасывается, а те фактики, которые историки выпилили из огромных фактов, оказываются таким мелким песком, который пригоден лишь для строительства замков на пляже. Впрочем, и этого «песка» в результате такого бесхозяйственного обращения с исходным материалом оказывается совсем мало.

А все дело в том, что историки стремятся к «объективности». А «объективно» они могут уверенно сказать, что римский Пантеон – это бетонная постройка с центральным куполом, которая сооружена (хотя здесь уверенности будет уже поменьше) во 2-м веке. Но рассказа этой постройки о грандиознейшем изменении, произошедшем в душах людей, открывшем нашу эру и во многом создавшем современного человека, – этого рассказа настроившийся «на волну объективизма» историк пытается не слышать. Правда, совсем не слышать удается лишь самым глухим или самым «упертым» из них. Большинство же, конечно, слышит, но требование «объективности» не позволяет им включить услышанное в историческую картину.

Точно так же, желая быть «объективными», историки обязаны просеивать древние тексты, с тем чтобы отбирать из них в качестве несомненных фактов лишь то, что повторяется разными авторами, которых они считают независимыми. А в результате, с одной стороны, мы теряем для истории и не желающую успокаиваться пытливость ума современников Платона, и огонь Веры авторов евангелий, и любовь к Богу соратников Мухаммеда. А с другой, мы видим историю глазами Геродота и Ксенофонта: видим то, что интересовало их, то есть в основном военную и политическую историю, но не видим того, что их интересовать не могло, но зато очень интересует нас самих: не видим ни истории наук, ни истории технологий, ни истории религии, ни истории искусств. И понятно: как можно их увидеть, когда нет фактов?

Огранить кирпичик исторического знания, то есть точно ответить на вопросы: что произошло? где? и когда? – историки могут совсем нечасто. И в результате они оказываются с таким набором фактов, с которыми историю даже переписать нельзя. Оставаясь «объективным», историк лишь очень редко может сказать: «Это было не так, а вот так». Обычно все, что он может утверждать, – это: «Совершенно необязательно, что это было так. Это могло быть и по-другому. Я не знаю, как это было. И более того, узнать, как это было, вообще невозможно».

Поэтому нашему историческому зрению и присуща такая хронологическая и культурно-географическая аберрация. Когда из своего окна смотришь на город, то, что ближе к тебе, видишь лучше, что дальше – хуже. Так же мы видим и историю: о том, что ближе к нам, о «своих» культурах знаем больше, о том, что дальше, – меньше. Историю 20-го века своей страны мы знаем неплохо (хотя и хуже, чем думаем). Историю 15-го века соседних стран – как-то. А еще дальше наши знания становятся совсем отрывочными. Даже «крупные» события мы различаем не все: греко-персидские войны, завоевания Александра, птолемеевский Египет, возвышение Рима вроде бы видим, а гораздо более близкое к нам становление ислама или время Карла Великого совсем туманны. Что уж говорить о событиях помельче, которые теряются почти полностью. Огромные куски истории покрыты белыми пятнами. Из-за этой аберрации и «всемирная» история всегда оказывается историей родины историка. Хорошо еще, когда не исключительно, а только преимущественно. А что поделать? Нет фактов.

Так и получается, что мы имеем, что имеем, – фрагментарную и не очень достоверную, но, самое главное, не очень интересную историю – авантюрный роман, где кто-то все время куда-то скачет, кто-то с кем-то дерется, кто-то кого-то свергает, но где за всеми этими книжными схемами нет биения реальной жизни. И естественно, в такой истории нет ни слова о том, как менялась душа людей.

И понятно: ведь История, которая растит человека, – это не история тех мелких событий, которые происходят в течение жизни одного поколения на маленьких клочках земли, вроде войн или смен правителей. Такие события, конечно, важны для их участников и, безусловно, меняют не только их судьбы, но и их самих. Но сильные эти изменения уже в следующих поколениях сходят на нет. Дети оказываются совсем непохожими на отцов, а психологический след когда-то казавшихся грандиозными событий – настолько незаметным, что можно сказать, что политические события вообще ничего не меняют в человеке. Человека меняют другие события – события, которые гораздо больше политических. Но для академической истории эти «большие события» неуловимы – она не может их зафиксировать, подобно тому как нельзя сачком поймать песню.

Но может ли быть по-другому? Может ли история обрести «человеческое лицо»? Может. Конечно, чтобы писать историю души, в которой, естественно, должно быть место меняющим души людей «большим событиям», нужны факты. Но у нас есть откуда их брать. И это место – не какое-то секретное «фактохранилище», куда есть доступ лишь избранным, а все та же каменоломня, откуда берут исходное сырье для своей «фактодробилки» все историки. Оттуда брал материал для «моей» истории и я. Только обрабатывал я «исходное сырье» по-другому, не так, как это делает академическая история. В том-то все и дело, что метод, которым я пользовался, когда складывал свою историческую мозаику (сначала неосознанно, а чем дальше, тем более осознанно), позволяет не уродовать факт, пропуская его через сито объективизма, а извлекать из него то, что в нем есть.

Что же это за «мой» метод? В его основе лежат три постулата.

Отпечатки прошлого

Факты – это отпечатки прошлого на дошедших до нас вещах. Старые вещи сохраняют мысли, чувства, стремления – одним словом, состояния исторических людей и в принципе могут рассказать о том, кем, как, для чего они были сделаны, и кем, как, для чего они «использовались». Подобные же отпечатки людей и событий остаются и просто в местах, где жили эти люди и происходили эти события. Земля сохраняет следы бывших обитателей. И подобные отпечатки умерших людей остаются в их потомках. Существование всех этих отпечатков – это первый фундаментальный постулат, на котором основан «мой» метод.

Тонкое зрение

Второй фундаментальный постулат: мы можем видеть и читать эти отпечатки – и на людях, и на земле, и на вещах. Например, мы можем читать старые вещи: дома, мебель, посуду, одежду, орудия и оружие, статуи, фрески, музыкальные пьесы – так же, как мы читаем книги. Так, по скульптурам Микеланджело и его фреске в Сикстинской капелле можно видеть, как он метался между Богом и безбожием, как искал и звал Бога, как мучился своей глухотой, которую он принимал за безответность. И видеть все это так же ясно, как то, что «Давид» – белый.

В этом и состоит идея «моего» метода. Если творец передает свое состояние творению-вещи, а творение-вещь передает дальше это же состояние другому человеку, то по состоянию сегодняшнего зрителя (читателя, слушателя) можно воссоздать состояние автора того, что видит зритель (читает читатель, слушает слушатель), даже когда автор умер сотни и даже тысячи лет назад. И не только состояние давно умершего автора, но и состояние его современника – также давно умершего зрителя (читателя, слушателя), для которого вещь была создана.

Способность воспринимать отпечаток души творца в творении – одна из фундаментальных человеческих способностей. Человек наделен тонким зрением – когда разные люди смотрят «тонкими глазами» на одну вещь, они видят одно и то же. Видят, что человек волнуется, или боится, или увлечен. У разных людей – общий образ их знакомого. Более того, общий образ поэтов, например жизнелюбивого Пушкина или сумрачного Лермонтова, которых они знают только по стихам.

Здесь сразу же возникает «вопрос скептика»: видим мы эти отпечатки или придумываем? Самый осторожный ответ – те, кто не полностью слеп, почти всегда не только придумывают, но и что-то видят. Видят общее для всех, придумывают каждый свое. Но придумывают тоже не на пустом месте, а на основе того общего, что видят. Это третий фундаментальный постулат – что-то от тонких отпечатков прошлого видят все.

К увиденному общему люди добавляют от себя свои фантазии и свои «хочу, чтобы это было так». Тот, кто видит меньше, часто добавляет больше – отсебятиной он компенсирует недостаток видения. В отношении истории это означает, что частичное знание истории (то общее, что люди видят) превращается в историческую беллетристику (увиденное общее плюс индивидуальная отсебятина). Например, двое чувствуют (видят) мощь Пирамид, но у одного ощущение мощи превращается в фантазию о пришельцах, а у другого – в фантазию о могущественных фараонах. Тот, кто знает о двух компонентах своих мнений – виденном и придуманном, может сознательно стремиться отделять одно от другого и стараться видеть больше, а придумывать меньше, минимизируя таким образом элемент «романизма» в своем «историческом романе».

Причины разноголосицы

Отсебятина не единственная причина разноголосицы. То, что разные люди видят общее для всех, не означает, что они видят это общее одинаково. Причины неодинаковости тонкого видения те же, что и причины неодинаковости обычного видения.

Во-первых, мы смотрим на разное: один – на часть, другой – на целое; один – на одну часть, другой – на другую; один – в одном ракурсе, другой – в другом. Для одного «Какой глупый!» – для другого «Какой обаятельный!». Один видит Петра Первого безжалостным губителем России, другой – ее самоотверженным спасителем; один видит Александра Первого христианнейшим государем, другой – хитроумным «византийцем», третий – коварным отцеубийцей; один видит Николая Второго добрым отцом и любящим мужем, другой – мучеником, третий – бестолковым правителем.

Во-вторых, предвзятость: если я жду, что в комнату войдет урод, и красавец покажется мне уродом.

В-третьих, интерпретация: мы называем увиденное разными словами, связываем с разными понятийными системами, запускаем разные ассоциативные ряды и приходим к разным выводам. Одно и то же событие для одного – «глупость», для другого – «дебилизм», для третьего – «ошибка».

В-четвертых, острота зрения: один легко читает последнюю строчку таблицы окулиста, а другой с трудом разбирает первую. Первый видит детальные картины, второй – только смутные тени. В местах с богатым историческим прошлым (таких, как Пирамиды, Нотр-Дам или Айя-София) смутное, но сильное чувство охватывает многих. А у тех, у кого тонкое зрение острее, это смутное чувство вырастает в отчетливую «картину».

Личное. Впервые это произошло со мной в Ватикане. Я не грезил, не видел исторического «кино». Было нечто иное. Просто я понял происходившее пятьсот лет назад. Пересказ пришедшего понимания вылился бы не в исторический роман, а в довольно сухой отчет. Но в этом понимании не было надуманности. А была полная очевидность, как будто я побывал там, в том времени, и знаю его не по рассказам. Конечно, я знал не все, но я знал главное. Знал судьбу католичества, знал, чем было Возрождение, знал, что роднит Микеланджело и Рафаэля и что так отличает их обоих от Леонардо.

Такие «картины» и стали моими учебниками истории.

«Иди и смотри»

«Мой» метод очень прост: «иди и смотри», смотри и видь. Лично знакомься со старыми и очень старыми вещами. Смотри на старые вещи, на исторические места, на потомков былых героев истории, на самого себя (можно рассмотреть многое в истории своего народа).

И не нужно никому верить и никому ничего доказывать. Зачем верить, когда, чтобы проверить, достаточно всего только посмотреть на ту же вещь? Более того, верить на слово вообще нельзя. Если я «просто верю» тому, что слышу, например, об Иерусалиме, я вместо знания получаю еще один миф. А когда я сам отправляюсь в Иерусалим (читаю «Божественную комедию», захожу в Тадж-Махал) и вижу то, о чем раньше только слышал, это уже знание.

Конечно, «мой» метод придуман не мной. Его используют все историки. Но делают они это как бы не вполне легально, как бы из-под полы.

Две субъективности и элитарность исторического знания

Неизбежные здесь упреки в субъективности: дескать, то, что вы увидели так, другой увидит иначе – вполне справедливы. Чтение отпечатков прошлого субъективно. Но это «хорошая субъективность», ничего общего не имеющая с «плохой субъективностью», которой так боятся гуманитарные науки.

«Плохая субъективность» – это субъективность исторического фантазера, который мало видит и много придумывает. Почитав, скажем, Ленина, он может вообразить безжалостного тирана, а может – «самого человечного человека».

Ученые очень боятся таких фантазий. Но психоаналитик разглядел бы в их страхе бессознательное нежелание признавать очевидную бездоказательность собственных мнений. В любой почтенной исторической теории много придуманного. Любой историк или сам фантазирует, или повторяет чужие фантазии. Но признают это только самые смелые.

Более того, непроизвольно, не отдавая себе отчета в том, что они делают, «ученые»-историки фантазируют не так уж часто. Нередко (да еще как нередко) они фантазируют «на заказ». Оттого-то и история у них получается такой тенденциозной. И в этом, конечно, нет ничего удивительного. История слишком важна для политиков, чтобы допустить непредвзятость. Отношение к той или иной политике, а значит, к тому или иному политику напрямую зависит от того, какое представление об истории будет у «населения». Скажем, одно дело – представить кавказские войны Николая Первого бесстыдным захватом и совсем другое – помощью братским горским народам в преодолении вековой отсталости. От этого зависит, куда направятся большие деньги сегодня. Хорошо помню у себя в 11-12 лет чувство гордости и все-таки временами проскальзывающую тень сомнения: в какой замечательной стране я живу – «наши» никогда не вели ни одной «плохой» войны. Что писатели привнесли в написанную ими «на заказ» историческую картину в угоду заказчикам? Мы этого просто не знаем. Но знаем, что определенные события, если они имели место, не могли бы найти в истории адекватного отражения. Много ли сохранилось сведений о грехах римских пап, или о безнравственности королей, или о превосходстве восточных народов над западными?

Так что страх историков перед субъективностью вполне понятен. Но его не было бы, если бы они использовали «мой» метод не исподтишка и не стеснялись бы его субъективности. Но для этого им нужно научиться различать «плохую» и «хорошую» субъективность и понять, что «хорошая субъективность» – это и есть единственно возможная объективность исторического знания.

«Хорошая субъективность» – это субъективность грамотного, умеющего читать по сравнению с неграмотным. Семилетний ученый смотрит в книгу, где под картинкой что-то написано, и уверенно заявляет: «Мама мыла Машу». И он точен, потому что в его распоряжении больше данных, чем у его четырехлетних коллег, один из которых склонен строго придерживаться фактов и потому заключает об увиденном на той же картинке: «Тетя купает девочку», а другой, менее скурпулезный, но зато наделенный большим воображением – «Тетя Наташа поливает водичкой племянницу Мариночку, чтобы ей не было жарко».

Когда речь идет о спорте или о математике, все понимают, что обученный человек вооружен методами, которых нет у необученного, а способный – методами, недоступными неспособному. Но гуманитарные науки еще требовательнее к тем, кто ими занимается. У людей-40 совсем не те же возможности в познании истории, что у людей-30; у людей-30 не те же, что у людей-20, а у людей-20 не те, что у людей-10, для которых не только истории, но и познания не существует.

Историческое знание доступно не всем (впрочем, как и любое знание), а только тем, кто способен его «прочитать». Чтобы принципиальная возможность непосредственного доступа к истории – чтение отпечатков прошлого – превратилась в реальный инструмент, нужно научиться их читать: рукописи Шекспира ничего не расскажут ни слепому, ни тому зрячему, который не знает английского языка. Это понимают, конечно. Но понимают не до конца. Понимают в отношении знания древних языков или знакомства с историческим материалом. И не понимают в отношении тонкого зрения. А тем не менее именно тонкое зрение делает историческое знание элитарным, даже более элитарным, чем высшая математика или теоретическая физика. Потому что именно развитое тонкое зрение обеспечивает элите одинаковый для всех (!) непосредственный (!!) доступ к историческим реалиям, а значит, и общее для всех опытное (!!!) историческое знание.


О деталях метода

Есть много вопросов по уточнению процедуры и возможностей «моего» метода. На что смотреть? Как смотреть? Какие вещи выбирать для смотрения? Что можно и что нельзя увидеть?

Но несмотря на привычность для методологического разговора и кажущуюся закономерность такого рода вопросов, они не очень осмысленны. Дело в том, что разным людям с разной остротой тонкого зрения открываются разные вещи и о разном рассказывает одна и та же вещь. Я могу говорить о том, на что смотрю я сам, и я буду говорить об этом все время, но это имеет мало отношения к «методологии». Тем более, что любому человеку вещь, которая вчера молчала, сегодня может начать рассказывать. Поэтому следующие замечания больше относятся к моим личным отношениям с моими учебниками.

Одни вещи рассказывали мне больше, другие меньше. И часто в рассказе вещи мне было трудно отличить типичное, относящееся к духу времени и народа, от относящегося к личности ее создателя. По этой причине уникальная, но не очень яркая вещь, например церквушка необычной архитектуры, часто оказывалась для меня малоинформативной. Из-за уникальности таких вещей я не мог понять, что именно в них типично для их времени.

Информативнее для меня были типичные невысокие вещи, которые во множестве можно видеть в любом музее. Но мне такие «мелочи» больше рассказывают о повседневной жизни их творцов, чем о главных идеях их времени. Большая идея отпечатывается на мелких вещах, но я в каждом из таких оттисков часто могу видеть только ее малую часть: для меня большая идея «рассыпается в мелочах». Поэтому для меня самыми важными были крупные вещи.

С тонким восприятием то же самое, что и с обычным: крупные вещи информативнее мелких – они говорят громче и больше могут рассказать слабослышащему. Поэтому даже очень богатые музеи не могли заменить мне путешествий. Музеи не могут вместить самую крупную вещь – место действия. Не могут они вместить и вещи помельче – здания. И конечно, в них не поместишь людей – потомков, несущих черты предков. За всем этим нужно ехать «на натуру». Никакой, даже самый богатый египетский музей не заменил бы мне даже в малой степени поездки, например, в Абу-Симбел. Посещение Эфеса или Парфенона, лишенных скульптур, дало мне куда больше, чем знакомство с вывезенными оттуда, соответственно, в Вену и Лондон скульптурами. Однажды я попытался вообразить, что бы мне рассказала богатейшая мексиканская коллекция в Берлине, если бы я не был в Мексике, и понял, что – ничего. Когда нужно писать о Месопотамии и Перу, которые я знаю только по музеям и книгам, но в которых сам не был, я вынужден о многом догадываться. А это хотя и не совсем то же самое, что фантазировать, но совсем не то, что видеть.

Мое тонкое зрение таково, что мне нужно смотреть много. Я тем полнее вижу эпоху, чем больше знаю вещей и текстов из нее. Если от эпохи ничего не сохранилось, я не только ничего не могу о ней узнать, но иногда даже начинаю сомневаться: «а был ли мальчик?».

История и этнография. И психология

Из-за того что часто одних только исторических памятников для полноценной историко-психологической реконструкции мне не хватало, я все чаще стал бывать в этнографических музеях и все пристальнее всматриваться в потомков тех людей, жизнь которых я пытался представить. И эти «информаторы» рассказали мне много из того, о чем умалчивал материал, «официально записанный за историей», – древние тексты и археологические находки. Скажем, только на основе археологии доисторические люди кажутся совсем дикими – «черно-синими». Но ведь вполне возможно, что их самые яркие состояния просто не оставили по себе материальных свидетельств. Скажем, самые сложные их изделия просто не дошли до нас. Мы по инерции продолжаем называть их время каменным веком, а век этот был деревянным не меньше, чем каменным. В этнографических музеях можно увидеть, например, катамараны длиной под 25 метров с двумя парусами площадью не меньше 15 квадратных метров. Такой же катамаран, но древний, сделанный десять тысяч лет назад, давно бы сгнил.

Простые вещи сами по себе еще не доказывают отсутствия высоких состояний. Многие «первобытно-простые» вещи можно встретить и сейчас в обиходе не дикарей, а крестьян стран, знаменитых своими ремесленниками, таких, как Китай или Швейцария. Тем более, что часто переход к технологиям, кажущимся прогрессивными, не оправдан в конкретных условиях жизни – например, зачем при повышенной влажности заменять каменную мотыгу железной, когда железо ржавеет, а камень – нет? Археолог, живущий через несколько тысяч лет, не много поймет про крестьянскую культуру 19-го века по обуглившимся фрагментам резного наличника, почти рассыпающемуся, насквозь проржавевшему колуну и даже по обломку дымковской игрушки и следам много раз подновлявшейся избы.

Идея переноса данных этнографии на историю подсказана сходством орудий современных и исторических «дикарей» – экспонатов этнографических и археологических музеев. Отсюда и напрашивается гипотеза, что обитатели джунглей Африки и Южной Америки похожи на доисторических людей, а изолированные от внешнего мира места – это естественные лаборатории, в которых жизнь сохранилась такой, какой она была несколько тысяч лет назад. Принять эту гипотезу очень хочется, потому что она оживляет картину первобытной жизни. В частности, делает бессмысленным скрупулезное изучение осколков каменных топоров и обломков костяных игл, которые могут рассказать о жизни, из которой они пришли, совсем мало.

Конечно, теоретическая сомнительность переноса данных этнографии на историю очевидна. Например, странно думать, что «дикари» не изменились за тысячи лет. Мы же не переносим знания о поведении современных человекообразных обезьян на поведение самых древних предков человека. Но, при всей весомости этих аргументов «против», есть и весомый аргумент «за». При нашей «методической нищете» не до сверхщепетильности. Конечно, нужно осторожно относиться к полученным выводам, но это в не меньшей степени относится ко всем методам эмпирической истории.

Наиболее интригующие этнографические данные – это данные этнопсихологии. Здесь мы воочию можем видеть людей-0 и людей-I. Но на самом деле мы можем найти среди современных сообществ и людей-II, и людей-III. Людьми-III остаются, например, многие мусульмане. А людьми-II стали многие сообщества (например, в Океании), которые тронулись «из дикости в цивилизацию» сравнительно недавно. Но у нас не меньше прав дополнить этнопсихологические данные данными возрастной психологии и данными той отрасли психологии, которую можно назвать «культурно-исторический анализ». Ребенок, взрослея, проходит через примерно те же стадии, через которые проходит взрослеющее человечество. И хотя кажется, что невозможно в сегодняшнем мире отыскать «живых античных греков», на самом деле это совсем не так трудно. Мы видим их в детях 10–12 лет. Мы видим их в себе самих. Вопрос здесь только в том, чтобы отслоить свою «античную часть» от более глубоких и более поверхностных слоев. Такое отслаивание и есть предмет культурно-исторического анализа.

Измерение яркости – «формализация» и «выхолащивание»

Видеть в вещи отпечатки прошлого – исчерпывающее содержание «моего» метода. Но при практическом его использовании часто бывает удобно заменить расплывчатое «видение» на более формальное «измерение».

Конечно, видение картинки на экране не то же самое, что оценка средней яркости экрана. Яркость – это интегральная, обобщающая характеристика. Знания яркости достаточно, чтобы оценить значимость явления, хотя и недостаточно, чтобы понять явление во всей его объемности. Цифра не исчерпывает содержания картинки, но удобна для сравнения двух картинок, которые часто кажутся разными до несравнимости.

К оглавлению


Глава 5. Река времени и пирамида Истории

Культурно-историческая география. Три мира

Исторический мир распадается на три географические зоны – три мира, которые долго жили каждый своей жизнью. Это Западный мир (Америка), Центральный мир («Мир Книги») и Восточный («Буддистский») мир. Граница между двумя последними проходит через Индостан и горы Центральной Азии: Гималаи, Гиндукуш, Памир, Тянь-Шань.

Правда, мы, люди Центрального мира, единым свой мир не считаем, и сейчас, пожалуй, меньше, чем когда-либо. Мы делим его на мир ислама и мир христианства. Но, хотя различие между ними и в самом деле бросается в глаза, изучение истории показывает, что оно совсем иной природы, чем граница между Центральным и Восточным мирами. Это различие не между двоюродными братьями, а между отцами и детьми: когда-то (причем в исторических масштабах совсем не так давно) граница между исламом и христианством разделила старую культуру («отцов») и молодую культуру («детей»). А сейчас, когда и культура «детей» уже успела состариться, эта граница отделяет совсем одряхлевшую культуру от просто пожилой.

Естественно, уже названия миров определены моим собственным происхождением. Японец «Центральным» назвал бы мой Восточный мир, «Восточным» – мой Западный, а «Западным» – мой Центральный. Земля круглая, хотя нам все еще трудно это прочувствовать, как когда-то было трудно признать теоретически. Из-за того что я смотрю на Землю из Европы, я и не вижу «полумиров» внутри Восточного и Западного миров. Человеку Центрального мира такие «мелочи», как различия между непальцами и корейцами или бурятами и вьетнамцами, не бросаются в глаза. Главное – как они непохожи на нас.


Гидрография реки времени

Машина времени, летящая над Землей, слишком совершенный инструмент исторического исследования. Увы, мы видим историю не из иллюминатора машины времени, а с плывущего по реке времени плота. Река течет очень медленно: за десять лет – один метр. И понятно – ведь она течет по болоту. Над рекой-болотом стелется очень странный туман. Впереди – очень густой: ничего не видно, по бокам его почти совсем нет, а сзади он сгущается, хотя и не сразу. И сгущается как-то клочками – где-то видно чуть ли на 500 метров, а в других местах и 100 метров не видно.

Два каменных кряжа делят болото на три зоны: Восток, Запад, Центр. В наше время они ушли под воду, и только отдельные торчащие над водой камни напоминают о них. А еще метрах в 10–20-ти от нас (лет 100–200 назад) восточный кряж был довольно высоким. Западный кряж кончился раньше – метрах в 50-ти.

Река течет по болоту отдельными протоками. Временами эти протоки теряются в болоте. Такое «заболачивание» – смерть культуры. Но вода никуда не девается – она продолжает течь в других руслах-культурах.

Главные, самые широкие русла реки времени (еще совсем недавно их было три – по одному в каждой зоне; сейчас они почти слились в одно), если приглядеться к ним внимательно, образованы многими потоками-рукавами – «вторичными», «третичными» и так далее культурами. Иногда такой «второстепенный» рукав долго тянется вдоль главного русла, а потом, когда главное русло заболачивается, сам становится главным руслом – вбирает всю воду реки времени и сам прокладывает ей путь. В такие моменты вода в реке закипает, бурлит, пенится.

С восточной стороны совсем близко сзади, метров 5–10, кончается полоса болота, которая до этого тянется метров 60–70. Правда, болотом эта полоса кажется только на первый взгляд. Всмотревшись, видишь, как по краям болота бегут узкие ручейки. Но самое интересное на востоке другое: за полосой болота открывается очень длинная, метров 250-300, а может, и больше, полоса воды, протока. Что за нею, откуда она начинается – не видно. Если присмотреться, можно заметить порог, который эту длинную протоку разделяет на две. Это две китайские культуры: «буддистская» культура ранга III и «до-буддистская» – ранга II. А если всмотреться еще внимательнее, можно заметить порог и на «до-буддистской» части китайской протоки. За ним – китайская культура ранга I.

Посмотрим в другую сторону – на запад. До того как в 50 метрах от нас западное и центральное русла слились в одно и отдельной западной земли и западной воды не стало, а стала одна река – «центрально-западная», видно, как в западной зоне метров 60 тянется болото, которое затопил «центральный разлив». А еще дальше видно, как в этом болоте теряется длинная, минимум метров 150 – начала не видно, протока. Это «индейская» культура Западного мира. Ее ранг тоже II. И на ней (правда, здесь уже нужно всматриваться совсем напряженно) тоже можно заметить порог, а за ним – индейскую культуру ранга I.

Это по сторонам – восток, запад. Теперь посмотрим прямо назад, на главное (для нас, людей Центрального мира) русло. Его хорошо видно метров на 50 и еще на 50 – более-менее прилично. Дальние от нас 50 метров довольно узкий ручей пробирается через топкие берега, а ближние к нам 50 метров, миновав бурный порог, как я уже сказал, он начинает разливаться и разливается все шире и шире. Это наша, «европейская» культура ранга IV. Она только родилась в Центральном мире, а затем единственная из всех культур преодолела границы между мирами и стала в известном смысле всемирной.

Мы более-менее ясно видим ее исток: с западной стороны ручей собирается из мелких ручейков. А восточнее этих ручейков вьется змеей, то сдвигаясь немного западнее, то возвращаясь на восток, еще одна широкая протока. Эта вторая протока начала заболачиваться метрах в 60–80-ти от нас и сейчас уже почти полностью потерялась в болоте. Но в самом ее начале (а начинается она метрах в 200-х от нас) видно по крайней мере 100 метров чистой воды. Из них ближние к нам 35–40 метров отделены от остальной протоки довольно высоким и бурным порогом. Культуру второй протоки (ее ранг – III) Шпенглер называет «арабской» или «магической», а я буду называть «Богостремительной».

Хотя дальше чем на 100 метров видно смутно, тем не менее, можно разглядеть, что метрах в 200-х от нас с западной стороны от второй протоки начинает заболачиваться третья. Ее длина – несколько десятков метров, тут уже трудно что-то сказать определенно. Но на ней, в 250-ти метрах от нас, отчетливо виден порог. Исток третьей протоки едва-едва различим: образовавшие ее ручьи скорее угадываются. Третья протока – это Центральная (Центрального мира) культура ранга II – «античная» (у Шпенглера «аполлоновская»), а ручьи – многочисленные «догреческие» культуры. Если вооружиться биноклем, то среди них можно увидеть и культуры ранга I, и культуры, переходные от ранга I к рангу II. В бинокль видно, что эти кажущиеся невооруженному глазу совсем узкими ручьи на самом деле довольно широкие протоки. Всего таких проток можно насчитать три. Всю эту систему Центральных культур, чей ранг не выше II, школьная история называет Древним миром (правда, она включает сюда еще и Индию с Китаем).

В конце концов заболачиваются все протоки, хотя место, где появляются первые признаки заболачивания, и место, где протока полностью исчезает в болоте, отстоят друг от друга чуть ли не на 100 метров. Но уже при появлении первых признаков заболачивания, если не раньше, одним из своих рукавов третья протока впадает во вторую, а вторая – в первую, в «европейский ручей», образуя таким образом их истоки. Другими словами, третья, «античная» протока начинает главное Центральное русло, а вторая, «Богостремительная» и первая, «европейская» протоки это русло продолжают.

Но самое загадочное на нашем болоте-реке времени – это странные гидротехнические сооружения: каналы, трубы, туннели... Как будто здесь поработала команда мелиораторов. (Иногда, впрочем, кажется, что и сами протоки – это искусственные каналы.)

Вот очень странное сооружение, начинающееся где-то за границами нашего видения. Оттуда спускается узкий акведук, по которому бежит мощная струя. Дальше этот акведук опускается на уровень земли и разветвляется очень похоже на дельту Нила. Рукава этой «дельты» питают водой и образующие «античную» протоку ручьи, и ее саму непосредственно. Но еще до образования «дельты» небольшая часть воды из акведука каскадом падает на землю и попадает в узкий канал, по которому продолжает течь, теперь уже по земле, пока в конце концов этот канал тоже не заболачивается. Совсем он исчезает из вида метрах в 100 от нас. Все это сооружение, акведук и канал, Египет.

Но часть воды из египетского акведука вообще не попадает на землю. Эта вода расходится по системе труб, которые тянутся вдоль всей реки и исчезают в тумане впереди нашего плота. Одна из труб довольно широкая, с множеством отверстий по всей ее длине. Потоки воды, хлещущие через эти отверстия, в конечном итоге попадают в Центральное русло. Особенно заметны две такие струи: в самом начале и в середине «Богостремительной» протоки. Впрочем, и внутри трубы остается достаточно воды. Эта труба – еврейство.

Болото сливается с горизонтом, и нетрудно догадаться (если бы на нашем плоту была мачта, то с ее верхушки можно было бы и увидеть), что вода есть и «за горизонтом». Впрочем, и так почти на самом горизонте (это метров 400–500, а может, и больше) виден небольшой бассейн, откуда вытекает довольно широкий ручей, который через сеть других ручьев в конце концов впадает в третью, «античную» протоку. Этот бассейн – шумеры.

А вот еще одно гидротехническое сооружение. Сеть трех Центральных проток отделена от Восточной огромной трубой, даже не трубой, а целым туннелем, который тянется сколько глаз хватает вдоль разделяющего Восток и Центр кряжа. Начала этого тунеля не видно. Зато ясно видно, как то там, то здесь из его стенок брызжет особенно чистая и прозрачная, почти хрустальная вода. Это Индия.

Какого цвета вода в реке времени?

У каждого времени свой преобладающий тон. Сегодня он зеленоватый: в спектрах современных людей из развитых обществ, чей рост меняется от 15 до 25 люм, наиболее сильно выражена зеленая, 40-люмная компонента. Впрочем, и синего, и черного тона в сегодняшней воде хватает. Что же касается самого начала истории, то, естественно, люди тогда были гораздо темнее, но не совсем черными. В их спектрах явно просматривается глубокий отлив в синеву. По-видимому, они были в среднем не ниже 8 люм.

Но, вообще, во все времена в реке времени видны блики, которые переливаются и играют всеми цветами радуги. Особенно много ярких бликов – в начале проток и на порогах: там вода как бы закипает и искрит Светом. А по мере того как протока заболачивается, бликов, естественно, становится все меньше.

Когда смотришь не назад – в прошлое, а по сторонам – в сегодня, видишь общую воду – общую жизнь. Конечно, не все сегодняшние люди живут уж совсем одной жизнью, но – похоже: одеваются в джинсы и рубашки, зарабатывают на жизнь, отправляют детей в школу, играют в футбол, ходят в кино, сидят у телевизора, даже едят одни и те же биг-маки. Конечно, кое-где плавает больше бумажного ссора, а кое где – мазутных пятен, но разный мусор быстро перемешивается: одна жизнь, одна культура. Конечно, в одних местах вода зеленее, а в других – чернее. Но сегодняшние сине-черные пятна зеленеют быстро.

Расизм: рациональное зерно и шелуха. Разница между самыми яркими и самыми тусклыми человеческими сообществами – около 10 люм: примерно такая же, как разница между самыми яркими пятью процентами европейцев и самыми тусклыми. Среди маргиналов развитых стран попадаются самые настоящие дикари. И смешно, когда белый недоумок ростом 9 люм клянет засилье 12-люмных цветных иммигрантов, которые ему «малокультурны».

Конечно, различия яркости разных сообществ вполне ощутимы. И расистские теории появились не на пустом месте. Не нужно особой наблюдательности, чтобы заметить, что одни люди выше других, и гуманисты зря расходуют порох, споря с очевидным. Но чего расисты не понимают – это того, как быстро отставание наверстывается. Их презрение к «низшим» расам сродни презрению дурака-взрослого к маленькому ребенку. Ребенок и в самом деле пока глуп, и взрослому приятно осознавать, что кто-то глупее его. Но ребенок быстро догонит и перегонит такого взрослого оболтуса.

Из путевых заметок. Негры США и сегодня немного тусклее белых (в среднем, конечно, – многие негры гораздо выше среднеамериканского  уровня). Если всмотреться в лица на улицах Гарлема, такая «уличная статистика» даст средний рост около 18 люм, люма на 2 ниже среднего по стране. Но за те десять – пятнадцать поколений, которые прошли после того, как их предки покинули дикую Африку, негры догнали, если не перегнали своих бывших хозяев – среднего плантатора 18-го века. Америка вырастила черных американцев не менее чем на 5 люм за то же самое время, за которое белые выросли не больше чем люма на 3.

Современные «дикари» – такие же люди, как мы: яркость трехлетнего папуаса и трехлетнего норвежца – те же 2–2.5 люма. Их «дикарство» характеризует не другую психическую конституцию, а другую культуру (пусть даже с точки зрения «европейских шовинистов» и отсутствие культуры). Но это не мешает «дикарю», воспитанному в белой культурной среде, легко обгонять сводных братьев в любом отношении. И поэтому при наличии подходящих условий так быстро «дикари» цивилизуются. Так было всегда: как только отношения «культурного» и «некультурного» народов становились достаточно тесными, разрыв между ними преодолевался за несколько поколений.

Но в сегодняшней воде интересна не ее разноцветность. Интересно, насколько она спокойна. Так спокойна, что между плавающим мусором то там, то здесь появляются над водой камыши и осока. И с каждым метром их становится все больше. Вот что интересно: река-то наша, оказывается, заболачивается! Хотя еще недавно она казалась, да и сегодня еще кажется многим, такой мощной.

Но и это еще не самое интересное. А самое интересное, что в этом спокойном течении начинается «кипение». И кипение это усиливается. А еще интересно наблюдать, как течение в рукаве, который долго тянулся вдоль разделяющего Восток и Центр кряжа, будучи сначала совсем хилым ручейком и постепенно набираясь силы, сегодня усилилось настолько, что этот рукав начинает претендовать на то, чтобы стать главным руслом реки времени – и не какой-то одной из ее проток, а всей реки в целом. В общем, с одной стороны, все та же картина заболачивания и смены главного русла, которую мы не раз видели в прошлом. А с другой? С другой – в ней много нового, того, чего раньше не было. И это-то как раз и есть самое интересное!

Пять ярусов пирамиды истории

Чем выше ранг культуры, тем сложнее ее жизнь. Это проявляется во всем – от организации общества до технологий. Все шире становится круг тех, кого люди считают своими в противовес «чужим». Все крупнее – задачи, которые решают люди. Все более отвлеченными – понятия, которыми они оперируют. Все более сложной – математика культуры. (Здесь тоже заслуга Шпенглера – это он заметил и, во всяком случае, впервые четко сформулировал ключевую роль математики для понимания культур.) И работают люди со все более искусственными материалами и инструментами. И так далее – жизнь более высоких культур сложнее не в каком-то одном, а во всех отношениях. И конечно, чем сложнее становится жизнь, тем ярче делаются души людей.

Вспышка, которая создает культуру, несет генеральную идею этой культуры. Воплощенная генеральная идея – это и есть культура. А средоточием культуры является ее религия. Религия – это своего рода сгусток генеральной идеи культуры, и именно в особенностях религий легче всего заметить, чем культуры одного ранга отличаются от культур другого ранга. Так, характер пантеона религии рассказывает нам, как культура видит мир, а характер набожности – о том, какие задачи, какой приказ, какое предписание «как жить» несет Свет людям созданной им культуры. Религии разных рангов различаются «этажностью» пантеона и масштабностью набожности. Чем выше ранг религии, тем больше «этажей» в ее пантеоне – грубо говоря, тем выше и могущественнее ее главные боги. Старые боги при этом тоже остаются, но остаются внизу – их статус меняется. Так, лешие, бывшие для древних славян или германцев важными богами, сейчас низведены до положения мелких духов, в которых можно верить (и как не верить сензитивному человеку, чувствующему душу леса), но поклоняться им уже неудобно.

Спекуляции о том, отражает ли религия жизнь или жизнь – религию, имеют ту же ценность, что и спор, что первично – материальное или идеальное. Но сама по себе связь между религией и жизнью кричаще самоочевидна.

Разговор об Истории я начну с обсуждения загадок предыстории, потому что именно они особенно ясно показывают несостоятельность многих представлений, которые мы вынесли из школы и в истинности которых не только не сомневаемся, но нам и в голову не приходит, что можно усомниться в таких самоочевидных вещах. Но загадки эти я вынужден оставить без отгадок. Изучение того, что происходило до неолита, – а это огромный и в высшей степени загадочный период – требует доступа к таким источникам Знания, к которым я доступа не имею. Поэтому я вынужден исключить тему до-Истории из книги и принять за точку отсчета («дикие» культуры-0) культуры неолита, на фоне которых и появляются первые герои Истории – культуры шумеров, египтян, китайцев и т.д.

Жизненное пространство людей-0 – одноэтажное: это «природная» жизнь без всяких надстроек сверху. Есть природные вещи с их именами: Солнце, река, камень. Из таких природных вещей, как камень или дерево, человек делает вещи для себя. Пантеон-0 включает духов предков и стихиалии – духов природных явлений, таких, как дождь, и природных объектов, таких, как река. Присутствует в пантеоне-0 и дух всего мира – верховный дух. Набожность-0 – это расположить бога к себе и ни в коем случае не настраивать его против себя. Точно так же, как нужно вести себя со всяким, кто сильнее тебя.

Генеральная идея-I – «социальное расслоение и специализация» – как бы надстраивает над одноэтажной жизнью-0 еще один этаж. Укрупняются сообщества людей – над оседлыми поселениями-0, деревнями появляются государства-I – государства-города, объединения деревень, «деревни 2-го порядка». Правители теперь правят не только теми, кого знают лично, но и теми, кого никогда не видели. (Апогея этот тип государственности достиг в Персии Ахеменидов – очень-очень большой «деревне 2-го порядка».) В укрупненных сообществах-I есть богатые и бедные. Появляются и «профессии»: ремесленники, чиновники, воины, купцы, писцы, жрецы. «Двухэтажным» становится и производство. Над материалами-0 – природным сырьем – надстраивается этаж материалов-I: бронза, ткани, доски, кирпичи. Все это делают из природного сырья, но не как конечный продукт, а как «искусственное сырье» для последующего изготовления конечного продукта. Точно так же и на смену инструментам, сделанным голыми руками, приходят инструменты, сделанные с помощью других инструментов. Соответственно, два этажа видны и в «мире профессий»: лесорубы и столяры, кожевники и сапожники, рудокопы и металлурги. И конечно, более сложной, а значит, и более яркой становится жизнь людей. Растут «аппетиты»: не просто наесться, а вкусно поесть; не просто иметь еду, а иметь ее постоянно. Усложняется и мышление: над именами вещей (понятиями-0) появляются имена групп вещей (понятия-I), такие, как «одежда» или «оружие». Все эти новации-I, с точки зрения человека-0, излишества. Для чего это нужно – воевать, торговать, проводить жизнь в душной мастерской? И сейчас этот вопрос актуален для тех, кто стремится «назад, к природе».

В пантеоне-I появляются духи-боги государств и народов, городов, умерших царей, духи ремесел и т.д. Это следующий этаж, следующий уровень иерархии. Боги-I – это господа людей. И в отношении к ним вместе с отношением слабого к сильному появляется еще одна модальность – отношение низшего к высшему, чего нет в набожности-0: богов-I обслуживают – украшают, моют и даже кормят. Жрец – это в буквальном смысле раб, то есть слуга бога. Богам-I даже льстят. Ублажают богов-I (как сейчас мы бы сказали, «тешат бесов», причем в буквальном смысле) и совершением особых «божьих дел». Такими делами была храмовая проституция в храмах богов любви в Центральном мире или обряды кровопускания на Западе.

По меньшей мере одна религия-I – японский синтоизм – сохранилась до нашего времени практически без изменений.

Генеральная идея-II – «искусственность, культура» – над двухэтажным («варварским») миром-I надстраивает следующий («культурный») этаж: над практическим – теоретическое, над «естественной жизнью» – красоту, нравственность, воспитанность, опрятность. (Соответственно обозначаются противоположные полюса, неизвестные человеку-0 и почти неизвестные человеку-I: уродливое, безнравственное, невоспитанное.) Очередные этажи появляются и в мышлении – понятия-II, «понятия понятий», такие, как «красота»; и в политическом устройстве мира – «государство государств» (таким был эллинский мир, такой совокупностью удельных княжеств была домонгольская Русь); и в технологии: конечные изделия изготавливают из заготовок – материалов-II, которые делают из материалов-I. (В Таблице 1 показано, как все эти линии развиваются дальше: от понятий-II к понятиям-III, а от них к понятиям-IV; от материалов-II к материалам-III, а затем и к материалам-IV и т.д.)

Вместе с новым этажом в жизни-II появляются и новые «излишества». Опрятность, или красивость, или нравственность – все это излишества для человека-I. Излишества для него и такие новации жизни-II, как спорт, искусство, философия... В самом деле, зачем тратить жизненные силы на пустые состязания в силе и скорости? Зачем нужны бессмысленные рассуждения или дуракавалянье на сцене?

В пантеоне-II выше отдельных богов появляется над-божественная реальность. У китайцев-II это – дао. У греков – это боги, множественное существо, которое главнее богов из пантеона-I: богини любви Афродиты, бога войны Ареса, богини плодородия Деметры, бога торговли Гермеса или бога ремесел Гефеста, главнее даже более характерных именно для культур-II и оттого более почитаемых богов искусств и мудрости – Аполлона и Афины, и даже главнее царя богов Зевса. Только боги – все боги вместе определяют течение земных дел. А в тех культурах-II, которые возникли под влиянием христианства (например, в результате крещения народов-I), над-божественной сущностью становились Христос или Троица. (Для христиан-II они были совсем не тем, чем для христиан-III и христиан-IV.) Новое в набожности-II – это подражание богам: стать как боги, жить божественно – этот лейтмотив ясно звучит и у греков, и у индейцев, и у китайцев.

 

 

Генеральная идея-III «Бог, к Богу» надстраивает над «искусственным» миром культур-II следующий этаж, и снова по всей широте жизни – от технологии и политики до психологии. Выше умного появляется мудрое, над логикой – интуиция, над красивым – горнее, над гармоничным – изысканное, над правильным – праведное, над душой – дух, над торсом – взгляд, над государством – церковь. Все это тоже излишества, но уже излишества для человека-II. И действительно, что может быть бессмысленнее для эпикурейца, чем умерщвление плоти, а для скептика – чем бесплодные мечтания о Боге? В пантеоне-III выше богов появляется новый уровень – Бог. Бог – это Центр Мира, Вершина Мира, Купол Мира. А главное в набожности-III – что эта Вершина не недоступна. В человеке есть Божественное Начало. Богочеловек и Богочеловеческое – квинтэссенция религий-III. Отсюда и их строгая устремленность к Вершине Мира, к Богу. Это Богоцентрированные, «Богостремительные» культуры. В этом отношении стремление в Царство Небесное в Центре и стремление к Нирване на Востоке одинаковы.

Генеральная идея-IV продолжает то же строительство: над умозрением вырастает исследование, над рассуждением – рефлексия, над уверенностью – сомнение и т.д. И все это тоже излишества для человека-III. Как можно в погоне за мирским забывать о Боге? И для чего истощать душу сомнениями? И не глупо ли стараться проникнуть в Божественные тайны? В мире-III есть Вершина, и эта Вершина – Бог. В мире-IV вершины нет. Этот мир распахнут в Бесконечность. Бесконечность, запредельность, трансцендентность – вот символы мира-IV. Трансцендентный (за-предельный, за-всем) Бог-Абсолют уже не возглавляет пантеон-IV, а находится вне, за пантеоном. Абсолют – это позитив в негативе, положительное в отрицательном. Это не существо, не идея, не что-то знакомое человеку, что можно назвать, но в то же время Это – Все. Если набожность-III – это идти на свет огня, то набожность-IV – это идти на свет звезды, и даже не на свет звезды, потому что у Света нет источника, а на свет Зарева, и даже не столько идти на Свет, сколько стремиться за Свет. Устремленность в Бесконечность: бесконечная устремленность и бесконечное расширение. Дойти до   с а м о й   сути. Здесь очень важно – самой. Бесконечное овладение, освоение, покорение мира. «Въедание» в мир. Но и это не позитивное определение. Не столько идти к Свету, сколько нести Свет. Люди-IV – «светоносцы». Поэтому-то они и начинались как крестоносцы. Они центробежно расширяют Центр, а не центростремительно рвутся к нему, как люди-Ш. Отсюда их миссионерство, самораспространение на все человечество. Люди-IV – слуги Абсолюта, но, конечно, не в том смысле, в каком обслуживали жрецы богов  религий-I, а в  том  смысле, что люди-IV несут Волю Абсолюта, являются Его руками. Конечно, не руками, а только руками рук рук... рук Абсолюта.

Итак, четыре этажа все более и более сложной жизни. И чем сложнее, тем ярче становилась эта жизнь. Ярче пики культуры – те заоблачные высоты, которых достигают в своих самых ярких произведениях гении культуры. И ярче созданные культурой люди. Об этом можно судить и косвенно – по яркости самых совершенных вещей, производство которых освоено данной культурой, и непосредственно измеряя спектры и средний рост наших современников – людей глубоких сумерек культур-III и людей предзакатного времени культуры-IV. Ярче становится их знаемая зона – потолковые переживания обывателей и самые высокие из тех переживаний элиты, которые вносят вклад в средний рост (то есть «арифметически» значимы).

Формально знаемую зону можно определить, например, как яркость 5 процентов самых ярких переживаний сообщества, за исключением ничтожной доли процента ярчайших, о которых можно судить по пикам культуры.

Ярче становится и освоенная зона, или «верхняя половина» спектра, – те высокие состояния, на которые приходится 50 процентов общей жизнедеятельности общества. Естественно, все эти числа коррелируют друг с другом и с рангом культуры: чем выше ранг, тем ярче пики и выше освоенная и знаемая зоны.

В таблице 1 сведены вместе разные «срезы жизни» культур разных рангов. А ее «цифровая часть» (таблица 2) показывает культурно-историческую динамику в цифрах.

 

К оглавлению


Часть II. На заре

Глава 6. Изготовление человека

Явление героя

О начале истории люди всегда знали по преданиям. Например, по записанному в Библии преданию о шести днях творения, об изгнании из Рая и о Всемирном потопе. Но кто в наше просвещенное время верит в сказки? И скептический девятнадцатый век придумал свою версию начала человечества: «Обезьяна начала работать и постепенно стала человеком. Потом, продолжая работать, она стала культурным человеком. И началась история». Такой уж был дух этого века – все только естественно и только научно. Конечно, детали менялись – теорию не переставали ремонтировать. Сегодня она выглядит так: «5 миллионов лет назад разошлись эволюционные пути человека и шимпанзе, и “большой человек” отправился из обезьян в люди».

Нетрудно сосчитать, что 99.9 процент этого пути приходится на каменный век. Другими словами, если представить, что сейчас «большому человеку» 20 лет, то из каменного века он вышел в «культурное состояние» ровно неделю назад. О том, что было с ним раньше, известно не много. Большая часть этого «не много» приходится на неолит («новый» каменный век) – это еще неделя-полторы из 20-летней жизни «большого человека»: в начале этого периода (то есть примерно 15 дней назад) за пару-тройку дней «большой человек» научился сельскому хозяйству и стал крестьянином. Гораздо меньше мы знаем о верхнем палеолите (конце «старого» каменного века). Это еще около месяца. А дальше – а это 99 процентов всей жизни «большого человека» – почти полная тьма.

Но если в «человечности» людей верхнего палеолита сомневаться не приходится, то в отношении более ранних людей такой уверенности нет: ничего человеческого из этой тьмы не доносится. Ни каменные орудия, в какой бы технике они ни были созданы («олдувай», «ашель» ... и так вплоть до неардельтальского «мустье» – признаки человечности появляются лишь начиная с открывающей верхний палеолит техники «ориньяк»), ни останки разных австралопитеков («робустус», «эфиопикус», «африканус» и т.д.) и разных «хомо» (habilis, rudolfensis, erectus и даже «архаичные» homo sapiens, вплоть до неандертальцев), ни следы их жизней – ничто не позволяет сказать: «Это определенно люди». В совокупности все эти факты говорят о том, что «большой человек» прожил всю свою двадцатилетнюю жизнь почти животным, пока в прошлом месяце вдруг не пережил духовное обновление. Ясно, что что-то здесь не так и что, скорее всего, мы попали из огня да в полымя: заменили «религиозную» сказку «научной».

У «научной сказки», безусловно, есть рациональная основа: человек физиологически и во многом психологически – животное. Это факт. Но он недостаточен для вывода о постепенной эволюции в духе Дарвина или Энгельса. Хотя бы потому, что человек не только животное. Гипотеза о естественном, постепенном, медленном превращении человекообразной обезьяны в человека еще менее правдоподобна, чем рассказ о создании человека в конце «дня шестого». Она просто не согласуется с фактами. Нам ничего не известно ни о 50-процентных людях – полуобезьянах-полулюдях, ни о 70-процентных людях (на 70% человек, а на 30% обезьяна). Все факты говорят, что люди появились сразу как 100-процентные люди. И в возрастной психологии мы не видим повторения растущим человеком «эволюционных ступеней»: совершенно невозможно уподобить неандертальцев двухлетним детям, а питекантропов – годовалым.

Конечно, на вопрос «Что такое человек и чем он отличается от обезьяны?» отвечать можно по-разному и, соответственно, по-разному определять дату рождения человека. Один советский философ видел решающее отличие от обезьяны в наличии у человека ягодиц. Если считать человеком бесхвостую, или прямоходящую, или бесшерстную обезьяну, или обезьяну, пользующуюся камнем, чтобы раскалывать кокосы, или даже обезьяну, для этой же цели затачивающую камень, то человек в самом деле весьма древнее существо.

Но если считать главным в человеке «душу живую» – то самое, по наличию чего мы легко отличаем людей от не-людей, человек сразу «молодеет». Впервые след «души живой» мы видим всего несколько десятков тысяч лет назад. И что самое интересное – появляется «душа живая» вдруг. (Это признают и эволюционисты, когда называют появление души «верхнепалеолитической революцией».) В Европе вдруг (каким именно образом – мы не знаем) появляются современные, «100-процентные» люди. Они не отличались от нас физически и решительно отличались от более ранних «недо-людей» технологиями и образом жизни. Но дело даже не в этом. Едва появившись, живая душа сразу же заявила о себе – и не туманными намеками и полушепотом, а во весь голос. Первые люди сразу же начали рисовать. Конечно, мы не знаем языка души самых первых людей и не понимаем их рассказа, но то, что это членораздельная речь, а не мычание, мы слышим ясно. Неандертальцы не рисовали ни как пятилетние дети, ни как двухлетние. Они не рисовали и как умственнонеполноценные дети. Они не рисовали никак. Как никак не рисуют шимпанзе. А человек начал рисовать сразу и, что совсем интересно, сразу искусно.

Большинство пещер с рисунками закрыты для посетителей, и, когда я впервые увидел фотографии из самой знаменитой пещеры Ласко (Lascaux), они меня не поразили. Сработал, конечно, и стереотип: ну что там может быть такого, в этих пещерах? Тем более, что главный сюжет из Lascaux – «мертвый человек» и в самом деле нарисован по-детсадовски наивно. Впервые я понял, что здесь скрыта тайна, когда увидел (тоже на фотографиях) рисунки из другой пещеры – открытой совсем недавно, но уже ставшей не менее знаменитой, чем Lascaux, пещеры Chauvet. Львы, лошади, некоторые носороги и даже более схематичные медведи не могли быть нарисованы никем, кроме опытного художника. Светотень, перспектива – все это нужно знать и со всем этим нужно уметь работать. Обычный современный человек так не нарисует. Этому нужно учиться. А в каких училищах учились художники палеолита?

Еще больше поражают бизоны из испанской Альтамиры (Altamira). Их я видел уже не на фотографии, а в объемной копии: в мюнхенском Deutsches Museum воспроизвели фрагмент одного из залов Альтамиры. Это уже уровень не художественной школы, а Суриковского училища. Тут к другим элементам мастерства добавляется использование естественного рельефа потолка и игра с цветом – это как бы раскрашенные барельефы. А увидеть в неровностях потолка бизонов надо было в кромешной тьме пещеры.

Интересно, что обнаружили этих бизонов случайно, когда пещера была уже хорошо известна. Очень долго их просто не замечали.

Но это все были копии. Тут еще оставалось место для сомнений – мало ли что? Может, копии лучше оригиналов. Фотографии подретушированы, а барельефы улучшены реставраторами. С реставрациями такое случается. И тогда, чтобы рассеять все сомнения, я решил познакомиться с теми несколькими пещерами, которые открыты для публики. И мы поехали.

Личное. Я так и буду писать все время – то «я», то «мы». Потому что «я» и «мы» – это одно и то же: мы – я и моя жена Катя – вдвоем живем одну жизнь. И над этой книгой мы работали вместе и поровну. Если вы не понимаете, как можно вдвоем жить одну жизнь, я могу добавить, что понимать надо буквально и что если в нашей судьбе есть что-то завидное, то это именно она – одна жизнь на двоих.

Из путевых заметок. Мы видели знаменитые французские пещеры Font de Gaume, Rouffignac, Niaux и менее знаменитые Les Combarelles и Pech-Merle, а заодно уж посмотрели и два убежища (скальные навесы), под которыми сохранились барельефы – метровый барельеф лосося в Abri du Poisson и десятиметровый скульптурный портрет группы лошадей в Abri du Cap-Blanc.

Это поразительно! Поразительно и мастерство (особенно кричащее в Font de Gaume), но еще больше удивляет совершенно непонятная мотивация этих художников – что побуждало их создавать все эти произведения? В Niaux и Rouffignac разрисованы холлы в километре от входа, хотя места для рисования предостаточно и гораздо ближе. Что заставляло их забираться в такую глубь? Не говоря уже о том, что это и небезопасно: в огромной пещере Rouffignac легко заблудиться и погибнуть. Таких случаев было немало в гораздо более близкие к нам времена. Почему, с какой целью они шли и рисовали?

Чтобы понять это, нужно представлять, какими они были – те, кто жил от Франции до Байкала и о ком мы не знаем ничего, кроме того, что они были людьми. Помимо пещерного искусства они оставили нам достаточно мелочей, которые ясно показывают их «человечность». Это и знаменитая «мадам Brassempouy» с лебединой шеей и «сеткой для волос» из парижского музея в St-Germain-en-Laye, и лошадка из немецкого Фогельхерда (Vogelherd), и «венеры» из Гагарино, и находки в захоронениях Сунгиря под Владимиром, и «птицы» из восточносибирской Мальты.

Ясно, что они были совсем не похожи на Пятницу из «Робинзона Крузо», какими их рисует школьная история. По сравнению с дикарями Миклухо-Маклая или Гогена пещерные живописцы кажутся существами высшей расы. Но все было, вероятно, еще сложнее. Рядом с искусными рисунками много наивного. Мастерство и наив могут быть тесно переплетены даже в одном рисунке, не говоря уже о соседних. Как будто один сделан неспособным к рисованию первоклассником, а другой – учеником художественной школы. Были ли наивные рисунки поздними неумелыми попытками следовать прекрасным древним образцам? Или люди высокой культуры обучали более диких художников? Непонятно. Но ясно, что следующий раз такой уровень мастерства встречается только во времена великих культур. Недаром сначала рисунки французских пещер приписывали примерно в 10 раз более «молодым» кельтам. Но в том-то и дело, что кельты, хотя и не чуждые эстетическому чувству, так рисовать не умели. Через тысячи и даже десятки тысяч лет после пещерных живописцев – во времена неолита и даже бронзы – рисовали и лепили гораздо наивней. Даже изображения животных на архаических греческих вазах очень неуверенны, как будто сделаны детьми. А насколько наивней их статуэтки Циклад или древнего Леванта! (Хотя Левант и не такой уж древний – четыре-пять тысяч лет назад.) Как будто это рисовали совсем маленькие дети.

Что означает внезапное появление человека? Прежде всего что он появился не «сам собой» в результате естественного видоизменения обезьяно-людей. Здесь возможны два варианта. Первый – что человека откуда-то завезли и выпустили жить на Землю. Но эта возможность скорее теоретическая – она слишком маловероятна из-за очевидного родства человека с другими земными животными. Мы не только звери, мы не просто звери, и главное в нас не звериное, но тем не менее мы звери. Второй, а на самом деле единственно возможный вариант – человека сделали из земного материала. Как, кто и из какого именно материала? Было ли это мощное воздействие неизвестной нам природы на до-людей, таких, как неандертальцы? Или – скрещивание «сынов божьих» и «дочерей человечьих»? Клонирование? Сколько на это ушло времени? Год? Или тысяча лет? Этого мы не знаем. Но нам и не нужно этого знать. Достаточно понимать, что творцы людей были несравненно выше нас сегодняшних, – мы так никого сделать не можем.

Загадки «неолитической революции»

Следующим звеном цепи до-исторических загадок является еще одна «революция» – неолитическая. Человек занялся производством – перешел от собирательства и охоты к земледелию и животноводству: вместо того чтобы брать пищу у природы, стал производить ее сам. Это было второе рождение человека. Возможно, новый, неолитический человек был не выше человека верхнего палеолита. Мы не видим высокого (а по сути, и вообще никакого) неолитического искусства. Но он стал другим. В человеке были посеяны семена созидания, которые позднее расцветут великими культурами.

Только на первый взгляд кажется, что в «неолитической революции» нет ничего загадочного. Ну перешли к «производящему хозяйству» какие-то первобытные дикари – ну и что? А ведь это событие – удивительнейшее, и чем больше с ним знакомишься, тем более удивительным оно оказывается. Загадочно здесь все. Просто мы разучились удивляться.

Взять хотя бы доместикацию, одомашнивание диких животных. Даже не одомашнить, а только приручить животное очень трудно. Мы знаем (а они не знали), как к этому подступиться в принципе: взять новорожденных зверенышей, выкормить (а для этого нужно отдавать им свою еду, которой и так не в избытке) и выучить (сколько времени и терпения это требует – знают дрессировщики диких зверей). Так вот, попробуйте проделать это с волчатами – чтобы подросший волк, который «сколько его ни корми, все в лес смотрит», перестал «смотреть в лес» и начал защищать вас от врагов и делиться добычей.

Из путевых заметок. Дрессированные волки в цирке – не помню, видел ли я их. Во всяком случае, реже, чем дрессированных медведей. Но зато я помню глаза волков из зоопарков, тех, что были как бы на полпути к приручению. А еще помню, как горели глаза вполне дикого волка, который выскочил перед нашей машиной в Йосемитском парке в Калифорнии. Машины он совсем не испугался. Сначала просто рассматривал нас, а потом нехотя затрусил по дороге, никуда не сворачивая и дорогу нам не уступая. Так мы и ехали за ним минуту или две. От взгляда овчарки огонь его глаз отличался куда сильнее, чем глаза мартышки от человечьих.

Но между приручить и одомашнить огромная разница. Слоны служат человеку много тысячелетий. Но одомашнить их не получается – можно только приручать диких. Или те же медведи. Приручить их в какой-то мере иногда удается, а сделать домашними не получается. А как было бы приятно вместо плюшевого мишки играть с живым медведем-болонкой и каким подспорьем в хозяйстве был бы сторожевой медведь-волкодав или тягловый медведь-тяжеловоз.

А собаки стали домашними раньше всех остальных животных и повсеместно, даже у самых диких дикарей. Как их одомашнивали? Может быть, предком собаки был не волк, а кто-то с большей склонностью к жизни в конуре, скажем шакал? Вот передо мной описание многолетних попыток даже не одомашнить шакала, а «всего лишь» вывести гибрид собаки и шакала, с тем чтобы использовать тончайший нюх шакалов при разного рода розысках. Сколько знаний, терпения, сколько работы! И никаких ощутимых результатов. Вот другой отчет. Научно-исследовательский институт десятилетиями пытается одомашнить чернобурых лисиц. И снова результаты очень бледные – насилу добились, чтобы лисицы перестали бояться человека.

Как же собаку все же одомашнили? Совершенно непонятно. Специалисты чувствуют загадочность произошедшего и поневоле все чаще от простых теорий о выращивании волчат в пещерных условиях переходят к гораздо более фантастически изощренным – вроде симбиоза стай человеко-обезьян и волко-шакалов, которые вместе охотились и настолько подружились, что первые одомашнили (хотя у них и домов-то еще не было) вторых (непонятно только, почему вторые не «о-логови-ли» первых).

И то же самое со всеми остальными главными «помощниками» человека. Как пугливых и независимых горных баранов, к которым и на сто метров не подойдешь, превратили в будто ждущих, когда их зарежут, покорных овечек? Как свирепых диких быков и кабанов сделали совершенно безразличными к собственной судьбе коровами и свиньями? Или почему давно знакомая человеку в качестве охотничьей добычи лошадь, чьими изображениями покрыты стены стольких пещер, – та самая лошадь, у которой столько прекрасных качеств: она и возит, и одевает, и кормит, – была одомашнена чуть ли не последней? Почему список домашних животных так медленно и неохотно расширяется последние тысячелетия? За две тысячи лет почти никого нового одомашнить не удалось. А «домашняя» жизнь тех, кого удалось, например северных оленей, не сильно отличается от их «дикой» жизни. И наконец, самый главный вопрос: как человек преодолел психологический барьер: «Зачем мне кормить животных, которые созданы, чтобы кормить меня?»?

Поневоле напрашиваются мысли, что домашние животные – это вовсе не одомашненные дикие.

На это же намекает и Библия: И сказал Бог: да произведет земля душу живую по роду ее, скотов, и гадов, и зверей земных по роду их. И стало так. И  создал Бог зверей земных по роду их, и скот по роду его. То есть души скотов не то же самое, что души зверей, и созданы звери и скот независимо друг от друга.

Похожие вопросы возникают и с происхождением земледелия. И здесь одна загадка нанизывается на другую. Как и почему почти одновременно земледелие возникло и в Мезоамерике, и в Перу, и в Китае, и в Индии, и в Средней и Передней Азии, и в Абиссинии, и в Средиземноморье? Современные собиратели тратят на обеспечение себя пищей от двух до четырех часов в день. Почему их предки решились променять эту райскую жизнь на каторжный труд? Много ли вспашешь палкой? Много ли сожнешь одним камнем и намелешь между двумя другими? А неурожаи – тут ведь нельзя все бросить и отправиться на поиски пищи в более благополучные места. И как они вообще умудрились не умереть с голоду? А почему они выбрали злаки, когда есть немало других культур, с более высокой урожайностью, которые и выращивать, и обрабатывать проще? А тот же самый психологический барьер: что можно придумать более дикое, чем бросать еду в землю?! Мы даже деньги боимся инвестировать. И правильно делаем – потерять «отданное в рост» гораздо легче, чем разбогатеть. Насколько же этот самый страх должен был быть сильнее у первобытных дикарей!

То же самое можно сказать о любой другой составляющей неолитической революции: строительстве, мелиорации, гончарном деле, ткачестве. Все это очень сложные дела, которым даже учиться нужно долго, и «в квадрате» долго – открывать все это самому. Что побудило их взвалить на себя эту обузу? И ведь все это происходило очень быстро – даже по «официальным данным», несколько десятков поколений, не больше. И это, если верить написанному эволюционистами учебнику, после тысяч «бесплодных» поколений.

Мы хорошо знаем, как неохотно современные охотники-собиратели, например пигмеи или бушмены, начинают заниматься сельским хозяйством. И первых пастухов и земледельцев изменить привычный образ жизни могла вынудить только очень серьезная причина.

То, что переход к неолиту, который кажется совершенно невозможным, противоестественным, произошел под влиянием внешнего воздействия, не отрицает никто – ни эволюционисты-естественники, ни креационисты-теологи. Но какого воздействия? Это не мог быть слабый, но действующий долго фактор, такой, как постепенное изменение климата. Воздействие было быстрым и мощным. И хотя это работает против их теории, но даже ортодоксальные дарвинисты не отрицают взрывного характера перехода к производству. Отсюда и само название – «неолитическая революция». Было ли это воздействие природного катаклизма? Вряд ли. Такой катаклизм скорее бы убил человечество, чем научил его земледелию. Здесь ясно ощутима Рука. Кто-то научил людей животноводству и земледелию и, скорее всего, дал самих животных и семена. Кто-то научил ремеслам.

Если учитель обнаруживает, что отпетый двоечник написал диктант без единой ошибки, то его первая мысль – «У кого списал?». Он не прекраснодушничает: «Они никогда не списывают. (Или – ну у кого ему списывать?) Значит, сам написал. Какой молодец!» Когда мы сталкиваемся (а это в истории происходит часто), что кто-то совершает нечто невероятное, всегда нужно помнить об этой учительской логике.

«Отпечатки пальцев»

То, что рядом с людьми кто-то был, чувствуется во всей предыстории: Рука оставила «отпечатки пальцев». Чтобы заметить их, достаточно обратить внимание на сходство «до-культурных» вещей из разных стран. В музеях Китая, Европы, Ближнего Востока и Египта, Мексики – всюду каменные скребки, ножи, топоры, наконечники стрел, иглы из костей одинаковы. Похожи и самые грубые керамические вещи, и застывшие в сырой глине оттиски плетеных корзин и циновок. Как будто у всех них был один учитель.

Одинаковы не только вещи, но и «дикарское» знание. О сотворении мира, о предшественниках современных людей, о Всемирном потопе. О многослойных невидимых мирах, населенных разными богами. Им известно и об Иерархии, и о Главном Боге, которому подчинены «мелкие» духи, – символика пирамид и пагод легко читается в «многоэтажных истуканах» из Океании. Известно о духах-друзьях и духах-врагах. О духах местностей. (Но, так как Верхи Иерархии не участвуют в их жизни, богами людей-0 стали нижние духи.) Известно о душе и ее судьбе при жизни и после развоплощения. О девятом и сороковом днях траура. Души предков руководят живущими; без них не узнать, как себя вести. Человек преходящ, может выжить только общество (или не выжить), а человек – только как его член. Индивида нет, есть только общность. (Прямая связь с библейскими «приложиться к отцам» или «приложиться к своему народу». В их мире это так и было.) Как будто все тот же общий учитель рассказал одно и то же всем нашим предкам: островитянам Полинезии, пра-индоевропейцам, индейцам Амазонки, эскимосам Гренландии, древним китайцам...

У скептиков (на самом деле они не скептики, а самые доверчивые люди, однажды поверившие и с тех пор не допускающие и тени сомнений в непогрешимой правоте такого незыблемого авторитета, как их собственный школьный учитель) обычно наготове вопрос: если у младенческого человечества был общий учитель, почему мы не находим его зримых следов? Но в том-то и дело, что мы их постоянно находим. Только, увидев следы, мы не понимаем, что это именно они, следы.

В самых заурядных вещах неолита таинственности больше чем достаточно. Как и в палеолитических пещерах, в музейных залах, посвященных неолиту, попадаются удивительные вещи.

Из путевых заметок. В швейцарском Фрайбурге мы видели тонко вырезанную женскую головку в накидке, по стилю напоминающей 17-й век. Она похожа на «мадам Brassempouy», но моложе ее на 15–20 тысяч лет и элегантней.

Каменные молотки с идеально круглыми дырками и чисто обработанными поверхностями формы, настолько сложной, что и сегодня среди металлических молотков такие увидишь нечасто.

Болгарские вазы и украшения пятого тысячелетия до нашей эры. Потом вещи такого уровня исчезают из Европы чуть ли не на три тысячи лет.

А вот другое. Статуя, найденная в Иордании и выставленная в Лувре (в Британском музее есть ее «двойник», но луврская выразительней). Ее датируют восьмым тысячелетием до нашей эры. Кто ее ваял? Дикари? А откуда эта щемящая грусть в глазах, это одиночество, эти тонкие черты лица и глубина взгляда, сохраняющиеся столько тысяч лет?

Впечатление от всего этого – как будто на выставке детских рисунков обнаруживаешь пусть и не шедевры из Эрмитажа, но, во всяком случае, репродукции добротных портретов современных художников.

Этот ряд сюрпризов продолжают более крупные произведения рук человека (или не-человека?) – сооружения, которые непонятно кем и как построены.

Из путевых заметок. Неолитическая деревня Кирокитиа на Кипре. Предположительный возраст – около 9 тысяч лет. Многие из найденных здесь предметов вполне «первобытны» – кое-как обработанные поверхности, угловатые, ломаные линии. А рядом совсем не «первобытные» – сложной формы, отшлифованные каменные сосуды, и даже с некоторой избыточностью орнамента. Но еще удивительней – как несколько десятков человек, обремененных заботами о хлебе насущном, построили десятки каменных домов, толщина стен которых достигала двух метров (!), а внешний диаметр – десяти? Как, а главное, зачем не вокруг, а в середине деревни они выложили каменную стену длиной около 200 метров? Непонятно и то, как эти люди вообще оказались на острове, – до материка плыть 70 километров. Как у них появились орудия из вулканического стекла – обсидиана, которого нет на Кипре?

К слову, о заселении островов. Тур Хейердал потратил жизнь на доказывание возможностей дальних морских путешествий на примитивных судах. Но он понимал, зачем он это делает, – у него был понятный мотив. А что звало неизвестно куда первобытных дикарей? Да и географию они знали хуже, чем Хейердал. Кто приплыл в Австралию больше, чем 60 000 лет назад? Зачем? И почему после этого до англичан туда больше никто не приплывал – почему более развитые северные соседи австралийцев не попали в Австралию? Хотя, согласно «официальной» точке зрения, они колонизировали всю Океанию, вплоть до острова Пасхи (7000 (!!!) километров от Новой Зеландии и 2000 – до ближайшего острова) и Гавайев (примерно столь же уединенных).

Из путевых заметок. Каменные головы с острова Пасхи (мы видели только одну из них, в Лувре), с их глубокими, пронзительными взглядами, своей яркостью (40–50 люм) разительно отличаются от прочего искусства Океании (на котором тоже, кстати, нетрудно разглядеть отсвет высокой культуры).

Первая мысль, которая приходит при взгляде на них, – о погибшей высокой тихоокеанской цивилизации (Лемурии). Такие же мысли порой возникают и при знакомстве с древнейшим Китаем, и при знакомстве с началом культуры в Перу.

Из путевых заметок. Знаменитый Стонхендж (Stonehenge) в Англии. Только при больном воображении можно представить, что это первобытная постройка. Многометровые и многотонные каменные блоки транспортировались десятки, а некоторые – сотни километров. Как? И зачем это понадобилось первобытным дикарям? Почему нельзя было построить Стонхендж поближе к месту, откуда доставляли материалы? Точные геометрические формы. Огромные размеры. Но даже если предположить, что это построили дикари, жившие в этом, кстати, отнюдь не благодатном климате, все равно остается главный вопрос: что их подвигло на эту гигантскую работу?

А вот и подсказка. У места очень странная и довольно высокая энергетика. Ее ясно чувствуют «паломники», особенно нью-эйджевцы. Они просто греются в этих невидимых лучах – «балдеют». Что это? Приемник? Передатчик? Аккумулятор?

Мегалитических («мега» – большой, «лит» – камень) памятников много. Но степень их «мега-сти» неодинакова. До Стонхенджа мы видели мегалитические комплексы Мальты. Та же форма камней, те же П-образные перекрытия. Но масштабы меньше, и «чудесного» здесь не больше, чем в детской постройке из домино. Впрочем, по сравнению со Стонхенджем они и кажутся детскими – так дети строят замки из песка, подражая тем, которые они видят в кино или в книжках.

Те же мысли часто приходят и в Шотландии. Здесь много «каменных кругов» – круглых площадок, окруженных стоящими камнями. Кто их строил? Правдоподобными кажутся две версии. Одна – людям высокой культуры, посещавшим Британию несколько тысяч лет назад (а может быть, и гораздо раньше), зачем-то понадобилось разметить ее территорию такими кругами. Но возможна и другая, более «академическая версия»: жившие здесь «дикари», найдя несколько грандиозных «каменных кругов», начали воспроизводить их как могли – массово, но гораздо более миниатюрными. За эту версию говорит в том числе современная мода строить такие же «круги» (но уже не из камней, а из бетона). Но безусловно одно – некоторые из «кругов» не могли быть построены «дикарями». Во всяком случае, Кольцо Бродгара (Ring of Brodgar) на Оркнейских островах (Orkney Islands) или «стоящие камни Калланиш» (Callanish Standing Stones) на острове Льюис (Lewis) были воздвигнуты кем-то обладавшим совсем не дикарскими знаниями и умениями. Стоящие многие тысячи лет каменные пластины высотой до пяти метров и шириной до полутора – более современным строителям такое повторить не удавалось. Но главное даже не это, а все та же магия, которая так явно ощутима в Стонхендже. Она почти так же явно ощутима и в Кольце Бродгара, и в «камнях Калланиш». А вот в других «каменных кругах», составленных необработанными или почти необработанными глыбами гораздо более скромных размеров, этой магии нет. Не «дикарями» была сооружена и Маэс Хоу (Maes Howe) на Оркнейских островах. Камера, выложенная из точно отесанных каменных «кирпичиков» длиной до 3 метров. Использовали в своей постройке строители Маэс Хоу и монолит весом 30 тонн. Явно не дикарского происхождения «брохи» (от broch) – сложенные без раствора многоэтажные башни высотой до 13 метров. Между двумя концентрическими кругами стен (каждая толщиной около метра) выложена винтовая лестница, поднимающаяся на верх башни. И это в таких местах, где еще сто лет назад люди жили в куда более примитивных сооружениях – отапливаемых по-черному каменных загонах высотой метра два, перекрытых засыпанной землей деревянной решеткой. Самый знаменитый из брохов построен на маленьком необитаемом островке Муса (Mousa) – одном из Шетлендских островов (Shetland Islands), отделенном от соседнего острова довольно широким проливом, который и сегодня большую часть года невозможно переплыть из-за сильных ветров. На самом островке, кроме птичьих гнездовий, ничего нет – неслучайно он так и остался необитаемым. Кто, как, а главное, зачем построил там это грандиозное сооружение? Кто построил брох на Льюисе – на берегу моря, почти на утесе (и ведь стоит, стоит без всякого цемента), в месте, крайне малопригодном для жизни? Конечно, многие брохи находившие их позднее «дикие» люди использовали и для жилья, и для обороны, как, скорее всего, они использовали и «стоящие камни» в ритуальных целях. Вероятно, они пытались что-то из грандиозной древней архитектуры повторять сами (таких «реплик», например землянок-гробниц со стенами, выложенными мелкими камнями, сохранилось довольно много). Но все это совершенно не объясняет происхождения оригинальных сооружений.

Французские мегалиты. В бретонском Carnac это огромные поля с разбросанными более-менее регулярно камнями. Работа, посильная и для «дикарей». Но совершенно непонятно – зачем они этим занимались? А рядом, всего в нескольких километрах, Locmariaquer. Здесь лежит расколовшийся каменный «столбик» высотой метров 20 и с площадью сечения у основания под 20 квадратных метров. Сотни кубометров, сотни тонн. Это-то уж точно не «детское строительство». Кто привез сюда этот «столбик», кто поставил его вертикально? Километров 250–300 на юго-восток – другой памятник, Bougon. Могила, которую перекрывает камень весом 90 тонн. Внутри были найдены скелеты со множественными трепанациями черепа. А рядом маленькие погребальные камерки, которые вполне могли устроить и «дикари».

Микенские гробницы. Греция. И здесь не все однородно. И здесь вполне возможно, что некоторые из них микенцы сделали сами, пытаясь повторить дошедшие до них образцы. Качество строительства разных гробниц неодинаково: и прочность сводов, и обработка материала – иногда это сравнительно мелкие, плохо обработанные камни. Но нет никаких сомнений в том, что часть этих просторных залов с точными архитектурными формами люди, которые пришли в северо-восточный Пелопоннес и которые известны нам как микенцы, просто нашли брошенными и использовали для погребений. Прежде всего это относится к самой знаменитой гробнице – «Сокровищнице Атрея» (Treasury of Atreus). Это куполообразный, в форме артиллерийского снаряда зал, поражающий точными линиями формы и качеством обработки каменных блоков. Самое удивительное – монолитное перекрытие входа: плита весом около 120 тонн. Кто и как поднял ее на пятиметровую высоту, а главное – зачем? Историки, как и всегда в таких случаях, боятся удивляться и предпочитают не задавать вопросов. А удивляться в Микенах и их окрестностях есть чему. Например, «циклопической» кладке. Камни по нескольку кубометров – настоящие мега-литы – использовали постоянно. Причем, кажется, без особой нужды. Стены греческих городов еще много веков после Микен строят из гораздо более компактного материала. Львицы на воротах тоже не самая греческая черта: ни потом, ни в то же время ничего подобного больше не было. То, что называют «первым кругом могил», тоже не кажется построенным дикарями. Точный круг, напоминающий о Стонхендже, образован точными, как будто они сделаны на станке, параллелепипедами плит. Похоже на маяк на поверхности Земли. Впрочем, это гипотезы. Но несходство с тем, как строили микенцы, очевидно. Они не только жили в несравнимо более убогих помещениях, они и похоронили своего царя не в «Сокровищнице» – что-то их от этого удержало, – а в смежной пещерке, которую они, вне всяких сомнений, вырыли сами и которая показывает, на что они были способны как строители: метра 2-3 высотой и метра 4 диаметром, с необработанными стенами неправильных форм – это и есть погребальная камера.

Такие же, не микенские следы видны и в других микенских центрах – и в святилище Геры в Ирео (Ireo), и в цитадели Тиринфа (Tirintha): всюду микенцы находили остатки старого и всюду использовали эти остатки для своих нужд. Так же, как это делали и многие поколения после них, когда превращали античные храмы в христианские церкви, церкви – в музеи, дворянские клубы – в концертные залы.

Линии Наска в Перу. Еще одно знаменитое место. И здесь ясно, что полудикие индейцы не могли проложить через холмы точные прямые линии длиной в километры. Давайте задумаемся:  а сегодня мы, со всей нашей техникой, со всеми нашими сетями дорог и разного рода коммуникаций – оставляем ли мы на земле регулярные следы такого масштаба? Когда смотришь из самолета, кажется, что наши железные дороги, шоссе, каналы, квадраты полей все же более хаотичны – они «приспосабливаются» к местности, поворачивают и изгибаются. Много ли сегодня мест, чьи фотографии с воздуха выглядят так же, как линии Наска, – так же масштабно, регулярно, геометрично? И много ли было таких мест сто лет назад?

Пришельцы. Это модная тема последние десятилетия – НЛО, пришельцы. Я не знаю, были они или нет. Но что вполне ясно – что «научно-фантастический» интерес к пришельцам отвлекает от реальных проблем истории. Пришельцев представляют существами нашего психологического уровня: с нашей эгоистичностью и своекорыстием, с нашим умом и нашей глупостью, с нашей добротой и нашей злобой – и разве что с более развитой техникой. Это понятно – иначе как писать приключенческие романы и снимать фильмы про «звездные войны»? Но такие «голливудские пришельцы» ничего общего с реальными пришельцами (если они были) иметь не могут. Реальные пришельцы (если они были) должны быть существами, несравнимыми с человеком, прежде всего психологически. Для нас они (если они были) боги. И если задуматься, что за интересы могут быть у таких высоких существ, мы перестанем грезить о «звездных войнах». Они нуждаются в нас не больше, чем мы в муравьях, а мы с муравьями не воюем и муравьев не завоевываем.

Но думать о пришельцах как о богах интересанты не могут. Сам дух теории пришельцев в том, чтобы сохранить наивный атеизм девятнадцатого века. Она пытается ответить на вопросы, непосильные для ортодоксальной науки, не ломая ее главных мировоззренческих догм. И зря ее так атакуют «радетели научности» – теория пришельцев рождена научным мировоззрением и защищает научное мировоззрение со всеми его ограничениями. Она, конечно, не в состоянии спасти его, но может на какое-то время отвлечь внимание от необходимости его пересмотра, канализируя критический запал тех, кто видит «проколы» академической истории.


Подсказки Библии

О сотворенности человека и о нескольких, сменяющих друга человечествах писали много – от Гесиода до Блаватской и от Библии до Платона. Что именно стоит за этими рассказами, мы, со своими познавательными инструментами, узнать не можем. Но мы можем понять, как мало мы знаем. Конечно, бессмысленно интерпретировать Библию буквально. Божественные шесть дней творения вовсе не равны шести человеческим дням, то есть шести оборотам Солнца вокруг Земли, как думали в древности, или шести оборотам Земли вокруг своей оси, как знаем мы. Таких дней просто не могло быть до сотворения Солнца в четвертый день, которое, кстати, и создано для отделения дня от ночи. Но из того, что невозможно запрячь в воз щуку или рака, вовсе не следует, что крыловская басня бессмысленна. В «сказках» Книги Бытия есть множество «намеков». Например: создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душею живою. «Прах земной» – это не тело, в которое Бог «вдунул» душу, а животная душа обезьянообразного недо-человека, состоящая, как и любая животная душа, из голода, усталости, страха, злобы и т.п. – в общем, из «праха». А «вдунул» Бог в нее «человеческую психику», и в том числе сознание. Все творение начиналось с сотворения душ: сотворил Бог... всякую душу животных или да произведет земля душу живую... скотов, и гадов, и зверей... И только после этого создал Бог зверей.... и скот... и всех гадов. И в Раю, естественно, жили не люди в физических телах. В главе 3 Книги Бытия описываются события из жизни душ разного масштаба, происходившие в тонком мире. А сделал Господь Бог Адаму и жене его одежды кожаные как раз и означает «одел души в тела».

Но главный «намек» Библии в другом – в том, что «большой человек» никогда не был одинок. Его вели с самого начала до-истории, пока наконец не ввели в «культурную историю».

К оглавлению


Глава 7. Чудеса и тайны начала Истории

Ослепительные глубины

То, что в до-истории что-то происходило, понятно. Понятно и то, что это «что-то» было мало похоже на картинки из школьных учебников. Но что это за «что-то», что именно происходило, понять невозможно. Мы вылавливаем всякие интересные штучки, которые приплыли к нам из неведомой дали, понимаем, что они интересные, но что они означают – понять не можем. Понять это можно только по тому, что происходило дальше – там, где мы начинаем видеть историю как непрерывный поток.

Начало «культурной истории» не менее таинственно. Но теперь мы видим уже не просто интересные, а очень яркие вещи. И по мере того как мы открываем все больше и больше таких вещей, мы догадываемся о том, какое грандиозное событие произошло тогда, и более того, не «произошло», а «началось» – потому что это Событие еще не закончилось.

Одна из таких вещей – «Веды».

Не было ни сущего, ни не-сущего тогда.

Ни воздуха, ни свода над ним.

Что колыхалось тогда? Где? У кого?

Что за вода была без дна?

 

Не было ни смерти, ни бесcмертья тогда.

Не было ни признака дня-ночи.

Лишь дыхание Закона Одного,

И – ничего другого.

 

Мрак был сокрыт мраком –

Неразличима пучина.

Творящая Пустота

Зародилась от жара!

 

Она помыслила –

И родилось желание.

Рождение сущего от не-сущего

Мудрый зрит в сердце.

 

Шнур разделил низ и верх.

И упало семя. И взошло.

И росло. И рвалось наверх

К радости верха.

 

Кто истину знает, как мир явился?

Ведь даже боги сотворены позже...

Видевший это с высшего неба,

Лишь он то знает. Или не знает.

Это написано в начале истории.

И это не единичный шедевр – плод случайного озарения древнего стихотворца с бусами на шее и кольцом в носу. Это массовая продукция, один из более чем тысячи гимнов Ригведы, отличающийся от других меньшей иносказательностью и оттого более нам понятный. В других гимнах смысл под иносказаниями скрыт глубже.

Иносказания Ригведы рисуют картину тонких энергетических взаимообменов между мирами разной тонкости. Для современных «ведоведов» эти тексты непонятны, потому что они не знают описываемой ими реальности. Представьте на минуту, что авторы Ригведы знали квантовую механику и хотели описать такие два квантовомеханических события: первое – электрон поглощает фотон и переходит на другую орбиту; второе – электрон испускает фотон и возвращается в исходное состояние. На языке Вед это звучало бы примерно так: «Лучезарный Светунда сочетался с томившейся в плену Элесвати и бежал с ней от старого Ядруна, но красавица Элесвати, родив сына Светунды Свешну, вернулась к Ядруну». А, например, такой стих: «О ты, Элесвати, основа основ, что везде и нигде, дай нам силу тепла, освети нас светом!» – мог бы быть очень приличным заклинанием перед тем, как ввернуть пробку. Современные интерпретаторы не понимают даже совсем элементарных вещей, вроде Рождение сущего от не-сущего мудрый зрит в сердце. Они чувствуют величие Ригведы, но не понимают, в чем оно. И от этого такими забавными кажутся их попытки снисходительно похлопывать по плечу кажущихся им полудикими авторов Ригведы. Они бы и Эйнштейна пожурили бы за нападки на Ньютона: «Как скорость света постоянна? Ведь свет фар едущего автомобиля движется быстрее света фар стоящего автомобиля. Что же вы, Эйнштейн, простейших вещей не знаете?» В самом деле, даже чтобы увидеть, что Земля – это большая черепаха, мало догадаться, что речь идет не о земном шаре, а о земле в смысле «суша» – огромном материке Евразия, на краю которого живут индусы, и мало заметить сходство Евразии на глобусе с панцирем черепахи; нужно еще допустить мысль, что несколько тысяч лет назад кто-то мог видеть Евразию как часть выпуклой поверхности земного шара. Чтобы догадаться, что таинственный Сома – один из главных героев Ригведы – это не сок неизвестного растения, а некая субстанция, вроде электромагнитного поля, нужно не только знать о таких «субстанциях-полях» – нужно «разрешить» авторам Ригведы знать то, о чем не знали десятки и сотни более современных поколений. Без этого, даже найдя в Ведах таблицу Менделеева, интерпретаторы все равно увидят в ней только причуду фантазии древних поэтов.

Другие вещи – Сфинкс и Пирамиды в Египте.

Из путевых заметок. Это трудно передать словами. Сначала чувствуешь себя внутри какого-то непонятного потока. Через какое-то время понимаешь, что это не поток, а Поток, и Поток этот накрывает тебя с головой. А потом Он начинает рассказывать. Обо Всем. Здесь можно получить ответ на любой вопрос. И более того, здесь нельзя остаться без ответа. Только спрашивай. Но и это не главное. Пирамиды собирают, а Сфинкс направляет на тебя не только мощнейший поток Всезнания, но и поток Жизненной Силы, и поток Могущества Любви – и всего этого сразу. Сколько ни смотришь в его горящие глаза, столько наполняешься Чем-то ярким настолько, насколько ты способен вместить. Ничего ярче Сфинкса я не видел нигде – это верхний конец моей шкалы, 100 люм.

Это было тем неожиданней, что впервые мы оказались там случайно и ничего подобного не ожидали. Я видел много египетских штучек, но они ни о чем мне не говорили. И в учебнике по истории о Египте ничего интересного я не помнил: так, какое-то предисловие к истории Древнего мира. И сам Египет казался мне каким-то грязным захолустьем. Это, впрочем, во многом так и есть. Но в этом «захолустье» разбросаны даже не жемчужные, а бриллиантовые «зерна».

Кто написал Веды? Кто построил Пирамиды со всеми их инженерными чудесами – многотонными плитами, между которыми не просунуть и лезвие ножа, точной ориентацией, а главное, с этой удивительной способностью концентрировать «тонкие энергии»? Кто изваял Сфинкса? Те же люди, которые не могли вылепить приличного глиняного горшка? Которые сшивали шкуры костяными иглами и носили ожерелья из ракушек? Конечно, нет. В Индии и Египте за только-только появляющимися полудикими культурами-I отчетливо видны культуры, до которых нашему «венцу творения» – европейской культуре-IV – мягко говоря, далеко.

Впрочем, нам не нужно особенно гадать, что это были за люди (или не люди), потому что от них к нам протянулась непрерывная цепь. Они оставили наследников – посвятили их в свои тайны, а их наследники посвятили своих наследников, и так далее. Продолжатели этой цепи Посвященных живут и сегодня.

...И просто яркие

Веды и Сфинкс – это недосягаемые вершины. Но в начале истории видны и просто очень высокие, повыше нас сегодняшних, люди и вещи. И их можно обнаружить не только в Индии и Египте.

Вот, например, Мезоамерика – территория между южными районами современной Мексики и западными районами Гондураса и Сальвадора. Там, на побережье Мексиканского залива, где сейчас мексиканские штаты Табаско и Веракрус, начинало культурную Америку племя, которое ученые впоследствии назвали по имени других, гораздо более поздних обитателей этих мест ольмеками (olmec).

Мы не знаем, кто создавал культуру ольмеков, но видим, какими они были. До нас дошли портреты – гигантские головы, с большим искусством вырезанные из огромных, высотой больше полутора метров, прямоугольных базальтовых блоков.

Из путевых заметок. Яркость «голов» как произведений искусства – люм 55–60. Для Мезоамерики это потолок. А изображены на портретах люди, чей рост никак не ниже 30 люм. Глубокие, умные глаза. Иногда грустные, иногда тоскующие. Есть и улыбающиеся (это большая редкость в Мезоамерике). Четко читаются характеры – разные у разных голов. Вот суровость, вот грустная мягкость, вот мизантропия, вот самоуглубленность. Одного взгляда на любую из «голов» достаточно, чтобы понять, что это не дикари, а существа высшей расы.

В других местах (например, в Египте или Китае) такие лица не встречаются. Широкие ноздри и толстые, чуть оттопыренные губы кажутся негроидными. Но глаза у них европейские. На некоторых портретах просматривается техническая атрибутика, похожая на части скафандров.

На мысль о пришельцах наводят и другие портреты, гораздо более близкие к нам по времени (точнее, даже не портреты, а «иконы» – канонические образы великих перво-индейцев) – «носолобые интеллигенты» майя. Первый раз я увидел такой «портрет-икону» в Лувре, а потом – и в нескольких мексиканских музеях: в Халапе (Jalapa), Комалькалько (Comalcalco) и Паленке (Palenque). Сторонники теории пришельцев считают, что необычная анатомия этих лиц – нос, «растущий» от середины лба, – с определенностью указывает на инопланетное происхождение портретируемых. Аргумент небесспорный – мало ли фантастических «пришельцев» рисуют наши абстракционисты. Но дело тут вовсе не в «носолобости». Дело в интеллигентности. Это высокие люди ростом не меньше, чем люм 25–30. Тонкие черты лица, глубокие, мудрые, всепонимающие глаза. Эти «портреты-иконы» отличаются от других, «дикарских» изображений майя – например, свирепых персонажей знаменитых фресок в Бонампаке (Bonampak) – сильнее, чем портреты участников научного симпозиума – от фотографий имбицилов. Инопланетным кажется и барельеф «мудреца в очках» перед Северным акрополем в Монте-Альбане (Monte Alban): глубокий взгляд, тонкие черты лица. Он тоже совсем непохож на более поздние портреты индейских «вельмож». Кто это?

Из путевых заметок. О пришельцах думается и когда видишь древний религиозный обряд – voladores de Papantla («папантлаские летуны»), который сегодня все больше превращается в шоу для туристов.

Вокруг высокого, метров пятнадцать столба-цилиндра, способного вращаться вокруг своей оси, намотаны четыре каната. Пять человек поднимаются на небольшую платформу, которая закреплена на вершине столба. Четверо из них (пятый аккомпанирует) прикрепляют концы канатов к себе и бросаются вниз. Разматываясь, канаты вращают столб, и «летуны» по все более расходящейся спирали опускаются на землю. Зрелище очень красочное. Что стоит за этим прозрачным намеком на спуск богов на Землю?

Но пришельцы или не пришельцы – это не важно. Ясно, что это другая «раса». И откуда бы эти люди (или не люди) ни пришли – из космоса или из соседней страны, они все равно «пришельцы». Так же, как «пришельцами» были белые на полинезийских островах и даже – декабристы в Сибири.

Впрочем, создатели культуры ольмеков пришли не из соседней страны. Характер ольмекской скульптуры довольно прозрачно намекает, что она растет из того же корня, что и культуры Восточного и Центрального миров. Через ольмеков перекидывается мост между Америкой и остальным миром. Позднее этот «ольмекский мост» растает, подобно льдам Берингова пролива, по которым, согласно «официальной» точке зрения, происходило заселение Америки. Скульптуры и рельефы индейцев станут совершенно непохожи на что-либо знакомое человеку Центрального мира. Но у ольмеков постоянно слышны культурные переклички с Центральным и Восточным мирами.

Из путевых заметок. Странная эта ольмекская скульптура! То мелькнет что-то похожее на египетского Сфинкса, то на Мадонну с Младенцем, то на столпников. Вот люди в шляпах и плащах со шпагами (такие придут сюда, как минимум, через 2000 лет), над ними «ангелы», змея подползает к девушке (правда, без яблока). Вот очень странный прямоугольный камень (ольмековеды назвали такие камни «алтарями») – вблизи это просто большая голова с глубоким взглядом исподлобья, а когда отходишь на несколько шагов, то видишь, что нос и рот этой головы превращаются в сидящего в позе лотоса человека («будду»), который, как атлант, поддерживает некий свод – лоб большой головы. Но есть у ольмеков и такое, чего не встретишь в иных местах. Обезьяна, смотрящая в небо, – кажется, в Центральном мире никто так хлестко не определял сущность человека.

Скульптуру ольмеков роднят с искусством Востока и Центра и отличают от более позднего индейского «искусства» не только тематические переклички. Она реалистична и человечна. Их художественная система остается живой, подвижной, вибрирующей. В поздних, «классического» и «постклассического» времени мезоамериканских скульптурах и рельефах этой жизни уже не будет. «Искусство» станет почти чисто символичным – задачей «художника» (так же как и задачей писца пиктографического письма) будет не изобразить, а обозначить.

А вот древний Шумер. Здесь тоже сохранились портреты.

Из путевых заметок. Лувр, залы Месопотамии. Удивительные лица: знаменитый «интендант» из Мари – окраины шумерского мира – или не менее знаменитые принцы. Мягкость, даже застенчивость, тихая грусть и покорность – и даже тоска и потерянность. А глаза глубокие. Как... у современных интеллигентов. И вообще, у них лица «интеллигентов в изгнании». И здесь, как и в Мезоамерике, интеллигентные лица. Потом таких не будет несколько тысяч лет. Рост этих людей – около 25 люм: гораздо выше, чем средний рост в сегодняшних развитых странах.

Сохранились не только их лица, но и голоса. Шумеры оставили огромные библиотеки самых разных текстов.

Эти тексты интересны даже тем, на чем и как они написаны. Например, «шумерская бумага» – клинописные таблички: аккуратный, изящный прямоугольник со скругленными углами и гладкой поверхностью напоминает даже не просто бумагу, а специальную «элегантную» бумагу, которую используют для создания имиджа, – какую-нибудь кремовую, плотную с тиснением, водяными знаками и виньетками. И исписаны эти таблички бисерной скорописью.

Писание для шумеров было делом совершенно повседневным. Они писали деловые письма, расписки, учетные книги, наставления-инструкции. Например, такое наставление пахарю: Один плуг может вспахать 65 гектаров, но, если очень устал, можно ограничиться и 52 гектарами. Расход посевного зерна – 180 литров на каждые 6 гектаров. 8 борозд на 6 метров ширины (для ячменя больше). Зерно должно падать в землю на глубину 3.5 сантиметра. И так далее – подробная, «техническая» инструкция, просто учебник для сельхозтехникума.

А вот из отеческих наставлений сыну просто «по жизни»: Не ручайся за другого, чтобы тот не получил власть над тобой... Держись в стороне от ссоры... Не спи с рабыней: она получит власть над тобой (дословно – сжует тебя)... Не проклинай другого; проклятие отскочит на тебя... Богатство может вырасти, но оно не станет лучше того малого, что имеешь... Не выноси суждений, когда пьешь пиво... Небеса далеко, земля – самое драгоценное, но это небеса умножают твое богатство... Молитва – холодная вода, которая охлаждает сердце... Не работай только глазами, не увеличивай имения только языком... Ничто на свете, кроме самой жизни, не имеет ценности. Вещи должны служить тебе, а не ты им... Без окраин нет и центра города...

Была у них и поэзия. Вот так описывает свою мать любящий сын Лу-дижира:

Ягненок, мед, сладкоструйное масло...

Яркий свет в небе.

Горная серна. Утренняя звезда,

Что не меркнет и в полдень...

Самородок золота и серебра,

Но живущий и дышаший...

Дождь с небес.

Канал, несущий воду саду.

Вода для лучших семян.

Урожай тучных колосьев.

Сад, полный смехом...

Первый плод...

Та, что наполняет праздники радостью.

Дитя царя, песня...

Любовница, любящее сердце,

Что никогда не пресыщается радостью...

Добрая весть, что пленник шлет своей матери...

Пальма со сладчайшими плодами...

Прекрасное благоухающее платье...

Фиал, сделанный из страусинного яйца,

Переполненный тончайшими маслами.

И внутренняя жизнь шумеров была насыщенной и напряженной. Мой бог, ты мой отец, ты породил меня, подними мое лицо к тебе (не наоборот – «обрати свое лицо ко мне», а именно так – «подними мое лицо к тебе»!)... Я знающ. Но... истина, которую я говорю, превращается в ложь... Юноша должен преданно восхвалять слова своего бога; жители праведной земли должны распутывать их, как запутавшиеся нитки... Дай мне достичь благородной силы. Сколько еще ты будешь оставлять меня своей заботой? Я бы поднимался к тебе, но ты не даешь мне подниматься, не даешь встать на правильный путь... В твоем святом сердце может быть милость и сострадание ко мне, юному. Мой трепет может восстановить твое сердце ко мне... Я устремил свой взгляд на тебя, как на восходящее солнце. Ты дал мне испытать великую силу. Мой бог, ты смотрел на меня издали своими добрыми животворящими глазами. Дозволь мне воспеть твою святую силу.

Конечно, это не слова эволюционирующего первобытного дикаря. И даже не дикаря, который вдруг, сразу, моментально «развился». После шумеров в истории долго не слышно подобных слов. Да что там в истории! Только очень немногим из современных людей знакомы состояния, в которых были произнесены эти слова. А ведь больше-то и молить-то не о чем. Дай мне достичь благородной силы – подними мое лицо к Тебе! Дозволь мне воспеть Твою святую силу!

Кто такие первые шумеры и откуда они появились? Вопрос этот интригующе интересен. Шумеры несравнимо выше диких соседей – жителей Ирана, Леванта, Аравии. Их средний рост кажется не ниже 15 люм. Они гораздо выше не только современников, но и далеких потомков. Такого среднего роста люди Центра достигнут только к нашему тысячелетию, больше чем через 3000 лет после расцвета Шумера. Впечатление такое, что какие-то высшие племена выбрали Месопотамию местом своего жительства. Но, хотя шумеры и гулливеры по сравнению с соседями, по сравнению с Перво-египтянами они лилипуты.

Были ли первые шумеры, Перво-египтяне и Перво-индусы современниками или соплеменниками? Например, шумеры – людьми нижней касты, а Перво-индусы и Перво-египтяне – высшей, но той же расы (или того же «поколения» по Гесиоду)? Или же титаны Перво-египтяне жили раньше гигантов первых шумеров? Все эти загадки заставляют снова и снова вчитываться в те главы Библии, в которых расказывается о потопе и первых поколениях потомков Ноя.

В то время были на земле исполины, особенно же с того времени, как сыны Божии стали входить к дочерям человеческим, и они стали рождать им: это сильные, издревле славные люди. И увидел Господь, что велико развращение человеков на земле, и что все мысли и помышления сердца их были зло во всякое время... Всякая плоть извратила путь свой на земле.

Это и стало причиной потопа, который пережили лишь немногие праведники. Группа этих праведных наследников исполинов-полубогов пришла с востока в Месопотамию. В отношении того, оказались ли в Месопотамии все пережившие потоп или часть «потомков Ноя» сразу отправилась в другие места (Индию, Египет), в Библии ничего не сказано. Впервые о шумерских землях упоминается всвязи с Нимродом – правнуком Ноя. Ничего не сказано и о том, что занятые поселенцами земли были необитаемы. Вполне допустима интерпретация, что, с точки зрения авторов Книги Бытия, те, кто жил в Месопотамии до прибытия туда «потомков Ноя», просто еще не доросли до того, чтобы называть их людьми. Так европейские колонизаторы часто отказывали в праве называться людьми, например, аборигенам Африки. Это ли имеет в виду Библия? Снова загадка.

Из первого Китая портреты до нас не дошли. Но зато дошли легенды. Такие, как легенда о небесных императорах (Суй Жэнь, Фу-си, Шэнь-нун, Хуан-ди), или запечатленная в эмблеме Кантона легенда о пятерке бессмертных–рам, спустившихся на землю в виде козлов (сторонники теории пришельцев увидели бы в козлиных рогах антенны скафандров), или легенда об «атлантах», которые поселились в Китае и превратили местных жителей в своих слуг (хотя, казалось бы, окультуривать Китай было бы больше с руки обитателям Тихого, а не Атлантического океана). Вот эти пришельцы-благодетели и научили китайцев всем ремеслам и искусствам: огню, земледелию, календарю, шелководству, военному делу, иероглифам, медицине... И хотя их портреты до нас не дошли, но в любых из самых ранних культурных вещей Китая чувствуется «рука старшего брата», который не ниже нас, современных людей. Особенно явно она ощутима в находках из Саньсиндуй (Sanxingdui). Бронзовые портреты демонов из Саньсиндуй поражают мастерством, за которым должна стоять традиция, художественная школа. Но... о такой традиции ничего не известно.

Много выше неолита

И наконец, последнее, по сравнению с двумя первыми самое маленькое, но тоже чудо. При всех переходах из культуры-0 в культуру-I виден невысокий, но тем не менее вполне заметный скачок – резко меняется и характер вещей, и образ жизни. Людей-0 как бы подбрасывает вверх. Новые вещи, вещи-I, которыми начинают пользоваться люди-I, качественно отличаются от вещей людей-0, и появляются эти вещи-I не в результате долгого процесса постепенного, эволюционного совершенствования вещей-0, а сразу, скачком. У тех африканцев или индейцев, которые вступают в «культурную историю» только сегодня, мы не видим постепенного превращения набедренных повязок в джинсы. Точно так же в Китае, Индии, Шумере, Египте, в Америке – всюду тонкие, «культурные» вещи приходят на смену грубым, «диким» вещам вдруг, сразу. Нигде нет постепенного совершенствования: вот вещи грубые, а вот потоньше, еще потоньше, еще – и, наконец, тонкие, «культурные». Нигде мы не видим длинной шеренги глиняных горшков, постепенно превращающихся в изящные вазы: с постепенно утончающимися формами, со становящимися все чище и чище поверхностями, со все менее и менее наивными рисунками.

Как именно происходил подъем из неолита первых народов-I, яснее всего видно в Японии. Ранняя японская история интересна тем, что попыток ввести Японию в историю было несколько. Первые были сделаны очень рано, но успехом не увенчались, а последние, более удачные (хотя и они не сделали японцев «корневой» культурой Восточного мира) относятся уже к тому времени, когда соседи Японии жили в культуре-II. Но «окультуривали» Японию не они.

Из путевых заметок. Первая попытка поднять в культурную историю Японию, возможно, была вообще первой в Восточном мире. Японская керамика Дзёмон (Jomon) – одна из самых удивительных загадок ранней истории человечества. Не говоря уже о том, что в Японии керамика появилась гораздо раньше, чем в других местах, ее художественный уровень несопоставим с другой ранней керамикой. «Пламенеющая» керамика среднего Дзёмон (по датировкам в японских музеях – примерно от 3500 до 2000 лет до нашей эры) – настоящие произведения прикладного искусства, не имеющие аналогов ни в других регионах в 4–3-м тысячелетиях до нашей эры, ни в самой Японии еще добрых несколько тысяч лет. Трудно поверить, что эти яркие (люм под 20), крупные (до метра высотой) сосуды, изукрашенные орнаментом в виде взлетающих языков пламени, были сделаны за несколько тысяч лет до нашей эры. Изваянный огонь следующий раз возникает в истории искусств только в соборах пламенеющей готики. Кем были создавшие эти вещи гончары, неизвестно, но жили они в разных областях Японии и, судя по всему, работали очень активно. Но продолжения их искусство не получило.

Из археологических находок видно, что Япония-I началась вместе с нашей эрой и, просуществовав ни шатко ни валко несколько столетий, в 6-7-м веках была подхвачена и унесена вверх буддизмом. Но среди более ранних свидетельств археологии есть и такие, которые наводят на мысль, что работа по созданию Японии-I могла занять и несколько веков непосредственно перед началом нашей эры. О том же свидетельствуют и легенды о начале японской истории. Но безотносительно ко времени рождения Японии-I ясно, что в отличие от Японии-II и Японии-III, созданных китайским влиянием, среди «родителей» Японии-I Китая не было. А создана Япония-I была религией, остающейся не менее двух тысяч лет едва ли не синонимом Японии, – синтоизмом.

Из путевых заметок. Синтоистских святилищ (дзиндзя) в Японии, наверное, сотни тысяч, а может быть, и миллионы – есть совсем маленькие, домашние, есть районные и городские, а есть и гигантские государственные центры синтоизма – храмы главных богов и места многомиллионных паломничеств, такие, как Исе (Ise), Идзумо Тайся (Izumo Taisha) или Котохира (Kotohira), поражающие своей удивительной энергетикой, особой атмосферой, какой-то густой напитанностью воздуха чем-то таким, что ни на минуту не позволяет забыть, где ты находишься. Политика эпохи Мейдзи, когда синтоизм был объявлен государственной религией, привела к тому, что святилища стали устраивать даже внутри дзэнских монастырей. (Правда, часто монахи «хитрили» и пытались вынести их подальше от монастырских центров.)

Синтоизм – типичная религия-I, которая уникальна тем, что японцы бережнейшим образом сохраняют ее более двух тысяч лет.

Из путевых заметок. Сохраняется, например, внешний облик дзиндзя: во всех них есть П-образные ворота (тории) – иногда высотой в метр, а иногда и – под десять метров, протянутая вдоль верхней перекладины веревка (диаметр самых толстых – около метра, самых тонких – меньше сантиметра), белое бумажное «опахало». В Исе главное святилище перестраивается каждые 20 лет по одному и тому же проекту: покрытая толстым (толщиной сантиметров семьдесят) слоем соломы-тростника простая деревянная хижина, крыша которой скреплена позолоченным перекрестьем балок; четыре частокола образуют четыре вложенных один в другой двора, из которых во внутренние вход разрешен только жрецам (этой планировкой синтоистcкие святилища напоминают египетские и индуистские храмы). Сохраняют синтоисты и такие мелочи, как «форма одежды»: белые рубашки, красные или голубые шаровары, немного напоминающие запорожские, остроконечные колпаки. У жрецов высокого ранга они темные, с золотистым узором.

Некоторые обряды, такие, как танец со львом, который охотники танцуют, чтобы сделать охоту удачной, своим сходством с общими для многих шаманских культур-0 ритуалами указывают на древность корней синтоизма. Но в религиях-0 нет таких ритуальных церемониалов, которые синтоизм хранит так же тщательно, как и все, что он хранит.

Из путевых заметок. В Идзумо Тайся мы видели вот такой ритуал кормления божества. Группа жрецов медленно поднимается к входу в святилище под звуки протяжной мелодии флейты, ритмизированной барабаном. Мелодия совсем не «дикая». Ассистенты по очереди приносят и передают главному жрецу заранее подготовленные блюда, которые он с поклоном вносит в святилище. Вся процедура длится, наверное, минут двадцать, пока процессия наконец не удаляется.

Это типичный ритуал-I, который не мог появиться в результате «естественной эволюции» шаманизма. (Более того, подобного рода «естественной эволюции» шаманизма мы вообще не видим нигде с мире.) Такие ритуалы, как и весь синтоизм, могли быть только кем-то завезены в Японию, подобно тому как сегодня христианство завозится в Океанию или Африку.

Легенды о происхождении синтоизма похожи на аналогичные легенды других народов: боги спустились с неба в Японии и научили будущих японцев всему. Но отличие японских легенд о богах – в том, что боги синтоизма оставили множество вполне материальных свидетельств своего пребывания в Японии. Например, императорские регалии, такие, как бронзовое зеркало праматери императоров – богини Солнца Аматэрасу, хранящееся в святилище Найку (Naiku) в Исе. Но эти регалии мало кто видел. (И даже вроде бы последнюю тысячу лет не видел никто.) Но есть и более доступные для публики свидетельства.

Из путевых заметок. Знаменитые японские статуэтки «пришельцев в скафандрах». Их датируют первой половиной первого тысячелетия до нашей эры. Выполнены они мастерски, других вещичек такого уровня от этого времени до нас не дошло. Но интересней другое – в этих изображениях не видно никакой авторской фантазии: все статуэтки вполне канонично изображают одно и то же существо, похожее на человека, хотя назвать его человеком просто не поворачивается язык.

И наконец, еще одно «материальное свидетельство» – продолжающаяся до нашего времени династия императоров, которую основали создатели Японии. В соответствии с официальной генеалогией императоров произошло это в той же первой половине первого тысячелетия, когда, по мнению археологов, были сделаны и статуэтки «пришельцев».

К оглавлению


Глава 8. Вспышка Истории

Кто или Что?

Кто они были – эти высокие культуры, от которых разгоралось пламя культурной истории и чье присутствие столь явно ощутимо в ее начале? Атланты? Или лемурийцы? Или космические пришельцы? Или вообще воплотившиеся ангелы? Или же, как соглашается думать академическая история, среди дикарей «естественным образом» рождались гениальные архитекторы, скульпторы, поэты, изобретатели? Эти вопросы щекочут любопытство и будоражат воображение. Но, несмотря на интригующую таинственность, они не такие уж и важные для понимания истории. Все это вопросы о том, каких работников Хозяин Дома нанял первыми. Но гораздо важнее вопрос – для какой работы? Не так важно, кто они были. Гораздо важнее, что, а точнее, Что они сделали, Что принесли людям.

Переходы людей-0 в культуру-I мы видим всю историю. Все живущие сегодня и жившие раньше культурные народы когда-то либо сами были народами-I, либо народами-I были их предки. Всех их в свое время «культурный смерч» втянул в историю. И сегодня на Земле живут люди-0, и некоторые из них сегодня только превращаются в людей-I. Этот переход всегда происходит при контакте с более высокой культурой («учителями народа»). Сегодня людей-0 в культуру-I поднимает контакт с культурой-IV. А раньше учителями людей-0 становились и люди-III (например, мусульмане по отношению к индонезийцам), и люди-II (например, римляне по отношению к берберам), и, конечно, люди-I (например, те же шумеры по отношению ко всем своим соседям). И вопреки мнению «эволюционистов» мы видим, что и самые первые («корневые») культуры-I были созданы контактами с неизвестными нам высокими культурами. Но одного контакта мало. Чтобы ученики могли чему-то научиться, мало наличия учителя. Необходимо еще желание учиться.

Вот это – происхождение желания подниматься Наверх – и есть самое загадочное и самое важное в начале культурной истории.

Мы стараемся этому не удивляться – в самом деле, что ж тут удивительного, что дикари, увидев прекрасную культурную жизнь, загораются желанием жить такой жизнью. Понятно – завидуют, и зависть побуждает их пошевеливаться и бросаться вдогонку. Но в том-то и дело, что завидуют и бросаются вдогонку далеко не все. Одни бросаются, а другие готовы все отдать, только чтобы их не трогали и дали жить привычной жизнью.

«Бегство от цивилизации» некоторых из сегодняшних людей-0 – жителей Южной Америки или Африки – показывает, что изолированность племени от мира – это не причина культурной отсталости, а следствие нежелания окультуриваться. Те, кто подниматься в культуру не хотят, всячески пытаются сохранить привычный образ жизни, а так как в соседстве с цивилизацией это невозможно, они уходят все дальше в не освоенные (пока) цивилизацией девственные уголки.

Нет, тут дело не в зависти. Что-то другое толкало их в культуру. Что? Почему без всяких видимых причин в разных местах Земли дикари неолита принимались за огромную и на первый взгляд должную казаться им ненужной работу? Как их предкам ни к чему было переходить к земледельческой оседлости, так же и людям на заре культуры, казалось бы, было ни к чему предаваться всем этим излишествам: тратить силы на ненужные храмовые постройки или добровольно запирать себя в четырех стенах и проводить жизнь, крутя гончарный круг, либо задыхаясь рядом с плавильной печью, либо раскраивая и сшивая куски кожи. Ни к чему им было и претерпевать тяготы торговых экспедиций и тем более рисковать жизнью на войне. Веками люди-0 прекрасно обходились без всего этого (обходятся без всего этого и современные люди-0). И вдруг на заре Истории что-то происходит – что-то, что погнало тогдашних людей в Историю: заставило включаться в историческую работу и создавать первые культуры. Но «погнало», «заставило» – все это не те слова. Первые творцы Истории работали не из-под палки. Они горели желанием работать. И вот это-то и есть самое интересное – откуда взялось это их желание, эта их внутренняя энергия, которая в конечном итоге и воплотилась в первые культуры?

Из путевых заметок. Одна из самых удивительных загадок египетских пирамид – что побуждало первых египтян строить их? Та же загадка и с пирамидами американскими. Что? Что заставляло ольмеков доставлять многотонные валуны для своих скульптур за многие десятки и сотни километров – по бездорожью, без помощи тяглового скота, без колесных повозок? Какая сила побуждала их к этой работе? То же самое больше всего поражает и в Монте-Альбан – чтобы подготовить идеально ровную площадку примерно 300 на 500 метров, на которой и было построено все остальное, нужно было буквально срезать – как ножом – верхушку холма, который метров на 300 возвышается над долиной. То есть передвинуть миллионы кубометров камней и далеко не самой мягкой земли. Что заставляло их – отнюдь не купающихся в изобилии бездельников, не знающих, чем себя занять, – это делать?

Каким образом в сердца людей неолита была внедрена страсть делать свою работу? Мы, современные люди-IV, можем научить сегодняшних дикарей читать и считать. Мы можем заставить их пахать землю и сеять хлеб. Но мы не можем наделить их тем творческим порывом, той энергией творчества, какая была у первых китайцев, индусов или египтян. Мы не можем заразить своих подопечных тем «массовым психозом», который превратил обывателей неолита в делателей истории.

Но могли ли сделать это учителя первых культурных людей? Может быть, да, но скорее всего – нет. Дело в том, что подобные вспышки «массового психоза» мы видим всю историю, включая самые близкие к нам времена, когда в роли учителей выступали, уж во всяком случае, не инопланетяне. Не инопланетяне учили римлян эллинской культуре, а русских – европейской. Это делали вполне земные и хорошо известные нам учителя. Но эти учителя только указывали дорогу. А желание идти несли не они. У «массового психоза» был другой Источник. Желание идти нес Свет. Свет заряжал души (и не какую-то одну, может быть, слишком «нервическую», слишком экзальтированную, слишком склонную к фантазиям душу, а все души) особым зарядом и переводил их в то особое состояние, которое известно только творцам истории. В этом состоянии было много страсти делать огромную работу Света. А еще в нем было понимание, что нужно делать и как. Свет не только зовет Вверх, но и открывает Верх. Свет как бы освещает невидимый (без Него) мир и тем самым распахивает плоский мир повседневности, превращая его в объемный – в мир, в котором есть Верх. И в результате тот, кто мог только ползать по едва фосфоресцирующей поверхности, при вспышке Света видит, что эта поверхность – не весь мир, а только дно глубокого колодца, и видит, во-первых, что из колодца можно выбраться, а во-вторых, как из него нужно выбираться.

Понятие «пассионарность» у Гумилева акцентирует внимание на энергии Света. Но «информационная составляющая» Света не менее важна. Неся энергию делать, Свет тем самым несет информацию – знание, что делать, то есть идею, или проект, работы, которую предстоит выполнить.

Не сама по себе жизнь высокой культуры вызывает зависть у людей низкой культуры. Русские крестьяне нисколько не завидовали европейцам, несмотря на то что европейская культура была выше их собственной. Зависть появляется, когда высшая культура озарена Светом. Тогда люди низшей культуры видят ее не рядом, а над собой, и она превращается из чудаковатого чужеземного способа жить, совершенно непригодного для нас самих, в ступеньку Лестницы в Небо.

И одновременно с завистью рождается мечта. Задолго до того, как они начинают строить планы подъема Наверх, те «рожденные ползать», кто увидел над собой Небо, но еще не заметил поднимающейся из колодца лестницы, уже мечтают о полете. Неслучайно умеющая летать змея стала одним из самых широко распространенных символов в самых разных культурах: от змеи в оперении (Кецалькоатля) индейцев до наших змей с крыльями, вроде русского Змея Горыныча.

Застывающий Свет и народная душа

Я сказал, что «культурный смерч» уносит народ в Историю, но это не вполне точно. Свет не уносит народ, а создает его – из племен, селений, отдельных людей, – создает как инструмент для своей работы.

В ходе «психического фотосинтеза» Свет превращается через кажущиеся эфемерными состояния энтузиазма в конкретные дела, которые приносят конкретные результаты, такие, как сказанные слова или сделанные вещи. А в своей совокупности эти результаты суть не что иное, как результат «культурного фотосинтеза» – созданная народом культура. «Культурный фотосинтез» через дела людей, которые становятся делами – а значит, и жизнью, историей – народа, превращает Свет в культуру народа.

Но культура – это «внешняя оболочка» народной души, это уже плоды на дереве души. А растить душу Свет начинает с посева архетипа народа – «группового гена», ответственного за сохранение и передачу идеи народа все новым и новым поколениям ее «реализаторов». В индивидуальной душе этот «подарок Света» живет как постоянное (хотя обычно и очень смутное) предчувствие будущего моего народа, его исторической миссии – той работы, которую ему (а значит, и мне) надлежит делать в истории. Такой «подарок» получает каждый вливающийся в народ человек вместе со всеми другими «семейными реликвиями»: народной культурой, кармой, грехами и т.д. и т.п. В этот «джентльменский набор» входит и народный характер. Архетип включает не только знание миссии и судьбы народа, не только что, но и как – как народ будет жить и работать. Это как – характер, «выражение лица» народа – отличает народы друг от друга и определяет то сразу узнаваемое внутреннее единство художественных стилей, мирочувствования и жизнечувствования, которое у каждого народа свое.

Рассыпающаяся Вспышка Истории

Точно так же, как большое дело состоит из дел поменьше, которые, в свою очередь, состоят из еще меньших дел, и приказ сделать большое дело тоже распадается на множество приказов делать дела поменьше, которые, в свою очередь, распадаются на приказы делать еще меньшие дела, и так далее. И как «большой» приказ несет «большая» вспышка, каждый из составляющих его «маленьких» приказов несут свои «маленькие» вспышки. Другими словами, «большая» вспышка как бы рассыпается все меньшими и меньшими, подобно тому как рассыпаются гроздья праздничного фейерверка. В начальной Вспышке все «маленькие» приказы собраны вместе, как «разделяющиеся боеголовки», каждой из которых в свое время предстоит стать самостоятельной, чтобы сделать свою «работу» (отличие только в том, что работа «боеголовок Света» – не разрушать, а создавать).

Чем больше приказ, тем ярче несущий его Свет. (Рассыпаясь на «маленькие» приказы, Свет тускнеет – солнце превращается в тучу светлячков.) И чем ярче Свет, тем ярче Его образы – состояния, которые Свет зажигает в душе человека, и вещи, в которые воплощает человек эти состояния. Очень яркий Свет наполняет человека гениальностью и застывает в ярчайших, гениальных произведениях. А самый яркий Свет, который вспыхнул в истории единственный раз – в ее начале, создал сверхъяркие произведения. Их-то, эти самые яркие из созданных людьми произведения мы и обнаруживаем в Индии и Египте. Их яркость потрясает. Но когда первое потрясение превращается в понимание, Что ты видишь, возникает вопрос, который на первый взгляд кажется совершенно необъяснимым: зачем такие «куски Солнца» были брошены почти слепым обитателям древнего Египта и древней Индии? Ведь это то же самое, что читать в детском саду лекцию по квантовой механике. И только постепенно приходит понимание, что Учителя древних египтян и индусов учили не только их, но и нас и что произведения Перво-индусов и Перво-египтян адресованы не только людям неолита, но и нам и нашим далеким потомкам. Вот почему сегодня миллионы путешественников (сами не понимая почему) так зачарованы Египтом, а миллионы «духовных паломников» так рвутся в Индию. Там наши общие истоки: будучи «родственниками в Истории», все мы «братья в Египте» и «братья в Индии». Свет, посеянный в наших душах как архетип Истории, резонирует с таким же Светом Истории, застывшим в камнях Египта и гимнах Индии. Оттого-то их ярчайшее искусство и пробуждает в нас ярчайшее «чувство Бога» и как бы подбрасывает нас «выше головы», открывая каждому самые яркие (из доступных ему) реальности.

Но о том, что за Свет несла Вспышка Истории, мы знаем не только по Его застывшим сгусткам, сохраненным Индией и Египтом. Свет Истории оставил (а точнее, оставляет) и другой памятник – саму историю, всю нашу жизнь, которую Он сделал (а точнее не сделал, а делает). Оттого-то Вспышка Света на заре истории и была такой невыразимо яркой, что она несла идею (программу) всей Истории.

Это только на первый взгляд кажется, что никакая Она не история, а множество разных историй. Но когда видишь единство отдельных культур, а над ним – единство историй отдельных народов и единство историй миров, то еще выше все яснее видишь и единство Истории. Слово «история» уже само по себе подразумевает единство – это одна история, с одной фабулой и сюжетом: «вот какая история произошла», «интересная история» и т.п. Казалось бы, естественнее было бы назвать все пестрое многообразие исторических событий не «историей», а «историями», но даже в английском языке, где форма множественного числа используется для названия математики (mathematics – «математики») и физики (physics – «физики»), название истории (history) подчеркивает ее единство. Англичане, в отличие от русских, уже на уровне языка отмечают существование многих математик (арифметики, геометрии, алгебры и т.д.) и многих физик (механики, оптики, термодинамики и т.д.). Но не истории – история одна.

Конечно, во всей ее огромности идею Истории человек понять не может. Но мы можем почувствовать Ее главные линии. Когда мы раскрываем глаза настолько широко, что можем смотреть на Историю в целом, мы видим главное в Идее Истории, слышим Ее лейтмотив. Это то, что проходит с нами через всю историю, – то задание, которое мы получили очень давно, которое (конечно, почти никогда не отдавая себе в этом отчета) выполняем до сих пор и которое нам предстоит исполнить до конца. Если попытаться облечь это Огромное, Яркое и Невыразимое в слова, получится идея Бога: человеческого служения Богу, оБожения Земли – превращения «естественной» Земли во все более «искусственную», которой надлежит стать Божьим садом, Раем, и, наконец, идея Пути к Богу – становления «животного» человека все более Божественным, или, другими словами, его прихода (возвращения) к Богу.

Эта Идея создает самый большой народ, «народ народов» – человечество. А грозди ее «салюта» создали все остальные народы – и «народы миров» (Восточного, Центрального, Западного), и «народы метакультур», и более мелкие народы. Наши «групповые гены» – души-идеи наших сообществ – похожи на матрешку: например, душа-идея европейской метакультуры находится внутри души-идеи Центрального мира, а та – внутри души-идеи человечества.

Начало истории интересно прежде всего возможностью увидеть всю Вспышку Истории и еще цельной, и уже начавшей разлетаться первыми гроздьями. Так мы можем увидеть во Вспышке Истории Вспышки историй миров. Это «вспышки 2-го порядка». В Египте и Индии Вспышки историй миров не очень заметны – и они, и Вспышки египетской и индийской культур-I теряются на фоне Вспышки Истории, как свечи на фоне солнца. Но зато Вспышки историй миров очень заметны в Шумере, Америке и Китае, где Они застыли вещами, хотя и не такими яркими, как индийские или египетские, но все-таки не менее яркими, чем наша современная жизнь.

Внутреннее единство «народов миров»: Восточного, Центрального и Западного – это то, что роднит сегодняшних японцев или непальцев с китайцами три тысячи лет назад, а сегодняшних англичан – с подданными Хаммурапи и даже (хотя здесь нужно всмотреться пристальнее) сегодняшних чикагцев с индейцами Чичен-Ицы.

В чем же эта общность между современными европейцами и прадедами Авраама? Обнаружить ее совсем нетрудно. Например, наш практицизм и наша заземленность – это шумерское наследство. И сегодня отцы так же учат своих сыновей, делясь полученной еще от своих отцов и обогащенной собственным жизненным опытом, глубокой, но уж слишком приземленной мудростью. И сегодня мы, так же как шумеры, больше всего интересуемся благоустройством своей земли и своей жизни и не видим ничего дальше ограды своего города. И сегодня разве что из тщеславия мы замахиваемся на что-то большее, чем их зиккураты. Строительство пирамид (во всяком случае, сегодня) не для нас. И искусство наше (сегодня) не ярче искусства шумеров – изящных, но писанных вовсе не кровью стихов. И такая же, как у них, наша религия: молитва только способ охладить сердце; небеса только место, где решаются материальные вопросы. Как и их, действительность, которую нельзя «употребить в дело», нас не интересует. Вот магия (а судя по цилиндрическим печатям, шумеры немало знали о нижнем астрале) – другое дело. Историки неслучайно чувствуют в шумерах «родственную душу»: шумеры-прагматики, шумеры-реалисты, шумеры-атеисты, не витающие в облаках, а работающие на земле, развивающие материальную культуру, а не какие-нибудь дикари-египтяне или дикари-индусы, лежащие ниц непонятно перед чем. От этой «духовной близости» и пошел взгляд на шумеров как на основоположников цивилизации.

Но шумеры оставили нам и другое наследство – тоску по Богу, мотив «потерянного рая». Боже мой! для чего Ты оставил меня? щемящей нотой звучит у них вовсю. За их «безбожием» явно угадывается, что они не то что никогда не знали Бога, а забыли Его и как бы пытаются вспомнить, но не могут.

Идеи истории миров ответственны за разную «окраску» Света Египта и Света Индии. В главном Свет Египта и Свет Индии – об Одном. Но в своем «втором слое» Свет Египта – идея Центрального мира – другой по сравнению со «вторым слоем» Света Индии, который задает главное направление Восточной духовности. Задачи в Индии и Египте были поставлены по-разному. У индусов цель (если выразить ее языком Центра) – Божественный человек, человек, преодолевший в себе человеческое. А в Центральном мире на первом месте стоит оБожение Земли, преобразование Земли в Божественный сад. Конечно, оБожение Земли невозможно без оБожения человека. Преображая Землю, человек преображается сам, и, чтобы преображать Землю, ему необходимо преображаться самому. Но индусы как бы выпячивают одну сторону этого процесса и «забывают» о второй, а в истории, начатой Египтом, наоборот, часто «забывали» о первой и «выпячивали» вторую.

«Вспышки 2-го порядка», Вспышки историй миров, в свою очередь, рассыпались множеством «вспышек 3-го порядка». Этими Вспышками созданы и сами метакультуры, и «народы метакультур» – их творцы. То, что обеспечивает единство таких «народов метакультур», роднит современников Лопе де Веги с сегодняшними жителями Стокгольма или Вены, а учеников Руми с продавцами туристического базара в Иерусалиме.

Первыми Свет создал метакультуры-I и, соответственно, их главных героев (первых героев Истории): шумеров, китайцев, индейцев. Но для нас эти метакультуры интересны не столько сами по себе, сколько тем, что они начинают Историю. Конечно, культуры-I с их городами и государствами, ремесленниками и ремеслами, торговцами и торговлей, воинами и войнами, с их письменностью и арифметикой заложили основы нашей культуры. Правда, мы пишем не клинописью и не на глиняных табличках, но что это такое – писать, и как это делается в принципе, что такое число, расстояние, площадь и что такое считать и измерять – все эти базисные для нас знания мы унаследовали от культур-I. Все это, конечно, важно. Но, в конце концов, мы уже давно переросли культуры-I и даже саму их жизнь, несмотря на множество сохранившихся материальных памятников и текстов, представляем плохо – больше придумываем, чем видим. Но что нас действительно заставляет пристально всматриваться в начало истории – это то, что культуры-I были первым шагом долгого и еще отнюдь не пройденного нами Пути.

Если продолжить раскрывать «матрешку» архетипов, то мы можем найти внутри души-идеи европейской метакультуры, например, душу-идею славян, а внутри нее, например, душу-идею поляков. Но внутри души «народов миров» можно обнаружить не только души «народов метакультур», но и души «народов-долгожителей», которые сохранили свою идентичность («оставались сами собой»), побывав людьми разных метакультур и пройдя через несколько ступеней пирамиды Истории. Так, мы видим, что подданные Хеопса и подданные Клеопатры, несмотря на разделяющие их минимум две тысячи лет, похожи. И те и другие – египтяне, и сходство их бросается в глаза даже сильнее, чем различия. Точно так же и современные китайцы, которые моложе подданных династии Шан минимум на три тысячи лет, имеют с ними множество общих черт. То же самое и с индусами. Минимум четыре тысячи лет своей истории они остаются все теми же индусами. Нечто похожее происходило и с французами, и с германцами-немцами, и с арабами, и с японцами, и с русскими...

К оглавлению


Глава 9. Хранение Света, или память о Главном

Световоды: архетипы, люди, «камни»

История похожа на многоступенчатую ракету. Топливо одной ступени выгорает, и ракета как будто лишается энергии, но в это время взрыв отбрасывает отработавшую ступень, и начинают работать свежие силы следующей ступени. Но это все та же ракета, и летит она все в том же направлении, заданном программой полета в самом начале.

Программу Истории несет Свет, а сохраняют ее и доставляют в наше время Световоды. Архетипы – «во-психиченные» идеи и под-идеи истории – это одна из разновидностей Световодов. Но не единственная. И, безусловно, не самая заметная. А самая заметная форма хранения Света – это «вмораживание» Его в вещи и слова. Так были созданы величайшие произведения искусства и написаны величайшие книги, которые через тысячелетия доносят до нас невообразимую яркость первой Вспышки.

Но Свет Истории в наше время доставляют не только ярчайшие части нашей души и не только ярчайшие произведения искусства, но и ярчайшие ученики ярчайших учителей, образующие особые субкультуры – субкультуры Посвященных. Посвященные – это люди Истории: они видят Историю в суматохе мелких повседневных событий. Обычный человек отчетливо знает, что ему нужно сделать через пять минут, менее отчетливо – что нужно сделать в этом году, но для него не имеют никакого смысла вопросы, что ему делать через сто или тем более через тысячу лет – какая тысяча, когда и через сто лет обо мне уже забудут? Осмысленны эти вопросы только для тех людей, кто чувствует свою принадлежность к большим (и потому долгоживущим) сообществам, таким, как народ или даже все человечество. Конечно, принадлежность к ним чувствует любой человек, но у большинства это чувство – чувство Истории – очень слабое. Усиливает его Свет.

Свет делает «обычных людей» творцами Истории, создающими новое, не бывшее ранее. Потом новому учатся другие люди, и новое постепенно становится старым и общеизвестным. Творцы истории более-менее ясно осознают свою миссию. Для них работа на историю (как бы они ее ни называли сами для себя: служением Богу, царю и отечеству, утверждением идеалов свободы и демократии или строительством коммунизма) – это главное или, во всяком случае, одно из главных дел в жизни. Этим они отличаются от обывателей, для которых главными являются личные дела или дела своей маленькой группки – семьи, компании и т.д. Творцы истории есть в любом обществе. То, что меняется, – это их соотношение с обывателями. Когда творцов совсем мало, общество становится обывательским. Когда Свет увеличивает их число, творить историю начинает все общество.

Но когда Вспышка затухает (топливо очередной ступени ракеты Истории выгорает) и превращается в культуру, на место людей Истории возвращаются «обычные люди», смотрящие себе под ноги и не видящие дальше собственного носа, – люди, для которых никакой Истории нет. Но «обычными» становятся не все. В обществе всегда есть те, кто сохраняет Свет Истории в ожидании новой Вспышки. Пока Она не вспыхнет, их главная задача – готовить себе смену, новых людей Истории, чтобы этот тонкий ручеек не пересыхал. А потом вспыхивает новая Вспышка и превращает массы «обычных людей» в людей Истории, а тонкий ручеек – в мощный поток. Это время – звездный час Посвященных, когда множество самых высоких людей обращаются к ним за разъяснением происходящего и жадно ловят каждое их слово. И понятно почему – ведь только у них есть ключ к пониманию приказа нового Света: знание Идеи Истории, то есть контекста, в котором только и могут быть поняты ее дочерние идеи, одну из которых и приносит новая Вспышка.

Аура индийской Школы

Подготовка Посвященными своей смены со стороны кажется чем-то очень таинственным. Но причина этой таинственности не в нежелании Посвященных делиться секретами. (Наоборот, Посвященные об этом только и мечтают.) Все дело в том, что тайное («мистическое») знание недоступно тому, у кого нет необходимого для его понимания опыта. Поэтому о «мистическом» можно сколько угодно рассказывать – профан ничего не поймет. Точно так же, как детсадовец не поймет ни рассказа о квантовой механике, ни тем более бергмановской «Земляничной поляны». Оттого-то обычный, не имеющий «мистического» опыта человек и не верит в «мистику». И он прав – в его мире «мистики» действительно нет. По той же причине не только квантовая механика мистична для детсадовцев, но и электродинамика, с которой он познакомится через пару лет, мистична для семиклассника. Так что, чтобы готовить себе смену, у Посвященных есть только один путь – растить учеников и помогать им обрести необходимый Опыт. Дело это очень долгое. Иногда, чтобы доделать его, не хватает и жизни. Но другого пути нет, и все школы Посвященных устроены именно так.

Школы Посвященных далеко не всегда тайные общества или даже просто организации, находящиеся в определенном месте («имеющие адрес») и состоящие из конкретных людей, связанных между собою отношениями подчинения (например, старший учитель и младший учитель или учитель и ученик). Все бывает и гораздо менее заорганизовано. Часто «школа» просто люди, которые сделали целью своей жизни Свет. Есть люди, чувствующие внутреннюю потребность (Зов) встать на Путь, сознательно расти и искать Знания (Посвящения), и есть люди, которые в той или иной мере продвинулись по Пути. Все эти люди стремятся к двум вещам: найти Учителя, с помощью которого можно продвинуться дальше, и найти учеников, которым ты можешь помочь подняться до своего уровня. Другими словами, учителя и ученики школы Посвященных все время ищут друг друга. Что же касается взаимодействия учителя и ученика, то оно может быть как непосредственным личным контактом, так и опосредованным, например книгами. (Возможны и более «мистические» контакты.)

Самая большая и самая знаменитая из школ Посвященных – Индия. Здесь лучше всего видно, как хранят Свет люди Истории. Вся Индия – это огромный Световод, а хранение Света – главный нерв индийской жизни. Приходили и уходили завоеватели, приносили свои культуры, что-то строили, чему-то даже пытались обучать индусов. Но сама Индия, «внутренняя Индия» неизменно занималась своим главным делом – хранила Свет.

Конечно, Индия не только хранит, но и делится Светом. Так появились «индуизм для Востока» – буддизм, и «индуизм для Центра» – зороастризм. А в наше время рождаются современные «индуизмы для Центро-Запада», такие, как теософия, учение кришнаитов и множество менее знаменитых «нью-эйджевских» версий индуизма.

Все индийское общество организовано вокруг школ Посвященных. Общество обеспечивает для Посвященных возможность физического выживания. И, что еще важнее, общество поставляет огромное количество желающих – и даже не просто желающих, а жаждущих – учиться в школах Посвященных. Необходимость поддерживать жизнедеятельность школ: кормить, одевать, защищать школьников – не позволяет всем индусам стать йогами. Целиком сосредоточиться на духовной работе могут только сравнительно немногие. Но мечтают об этом все. Это общий градиент индийской жизни – главное для всех индусов. Поэтому храмы и ашрамы наполнены по всей стране.

Из путевых заметок. Самых высоких индусов я не видел. Но я читал их книги. И эти книги – Шри Ауробинды или Шрилы Прабхупады – были из тех, которые мне было нужно прочесть. А вот «просто высоких» индусов мы встречали очень много. И мудрых браминов со светящимися глазами, которые сразу погружают тебя в атмосферу храма. И похожих на цапель аскетов, точно как Махатма Ганди на знаменитом портрете. И бесконечное множество духовных странников, едущих или идущих от одного святого места к другому. И просто «обычных» людей – лодочников, красильщиков, продавцов, которые, как о чем-то вполне повседневном, рассуждают о мировых энергиях.

Конечно, мы видели не только высоких людей, но и множество коротышек. Но и их жизни были наполнены стремлением Наверх. Во Врандаване, там, где прошло детство Кришны, стайка деревенских женщин впорхнула в храм, семенящими шажками, не поднимая глаз, обежала статуи божеств, поклонившись каждой, но так, чтобы не осквернить ее своим присутствием, и точно так же выпорхнула наружу. Их глаза не светились ни силой, ни каким-то особым светом. Но и в лицах, и во всех их движениях была... распластанность перед Богом.

Индусы очень разные. Есть очень богатые. В «Шератоне» Агры на Новый год невозможно было забронировать номер. Европейцев среди постояльцев было очень мало. Огромными семьями приезжали индусы. А это одна из самых дорогих гостиниц, в которых мы останавливались, и не только в Индии, но и вообще в наших путешествиях. А есть и совершенно неимущие индусы. Огромное количество нищих во всей стране. На сельхозрабочих, молотивших хлеб под Мадрасом, не было даже набедренной повязки – крошечные переднички прикрывали срамные места. Много философов, способных понимать Веды. Но огромные аудитории собирает и индийское кино. Деревенского интеллигента, погруженного в газету, видишь на пороге хижины, вылепленной из высохшего навоза. Очень много (естественно) и торгового люда. В самолетах можно встретить и «прозападных индусов».

И все это людское разнообразие – одни совершенно безоглядно, другие неся груз «земных дел» – устремлено в одном направлении, Вверх.

В индийской школе были выращены огромные души и огромное количество просто высоких душ. Этими душами и создана совершенно особая индийская аура. Вот о ней-то рассказать труднее всего. Как поймать солнечный зайчик.

Из путевых заметок. Мы не видели в Индии древностей – ничего, что было бы старше, скажем, тысячи лет. И мы постоянно видели то, что гораздо древнее, – самих индусов. Когда смотришь в эти глаза, кажется, что заглядываешь в бездонный колодец времени. Чуть ли не первый встречный – шофер, который вез нас из аэропорта в гостиницу, вовсе не казался интеллектуалом. Но глаза его я запомнил (наверное, потому что они были первыми) – таким глубоким огнем они горели. А потом эти бездонные сияющие глаза, смотрящие в самую душу, мы видели повсюду. Самый запоминающийся эпизод – «монах», который ужинал со своей обезьяной. Они сидели друг напротив друга и неспеша, едва ли не церемонно – даже не скажешь «ели» – скорее трапезничали. Что за поток должен был идти от этого человека, чтобы обезьяна, которые обычно моментально хватают (пока не отняли) любую еду, так изменила своей природе!

Горящие глаза – это часть индийской ауры. Но это не все. Сама эта земля «колдовская». И опять... Как об этом рассказать? Ведь «колдовство» это для каждого оказывается своим. Каждый открывает свою собственную Индию, и сокровенный, тонкий, интимный слой «индийского опыта» у каждого свой. И ехать в Индию стоит не из-за того, из-за чего рвутся туда неофиты, – не для того, чтобы быстренько найти духовного учителя, который быстренько проведет за ручку через весь Путь, – а за этим опытом: чтобы погрузиться в индийскую ауру и почувствовать ее волшебство.

Личное. Для меня это была новогодняя сказка. Даже собирались мы туда необычно. Как-то вечером я вдруг подумал (а точнее, мне пришла в голову мысль), что нужно поехать в Индию не когда-нибудь, как я собирался к тому времени уже года полтора, а сейчас. Это было в воскресенье. А в субботу днем мы уже были в Дели. За эту неделю сами собой достались и билеты (в перегруженное предрождественское время их надо бронировать за несколько недель), и визы (обычно тоже занимает недели), и определился план (даже к куда менее насыщенным поездкам я готовился месяцами).

А еще был странный серовато-голубоватый туман. Мы увидели его уже через иллюминатор самолета и видели все наши три с лишним индийские недели. И ясное, как нигде в другом месте (разве что еще в Египте), чувство особой энергетики самой этой земли, напитанности самого этого воздуха чем-то светлым и важным. Я назвал это «индийской аурой».

А еще был какой-то как будто беспричинный восторг – и тоже все три недели.

Вот этот восторг. Ну, а его как описать? Как рассказать про Золотой Храм Амритсара, и хрустальную чистоту Кулу, и перенасыщенный благочестием Решикеш, и про воздушных змеев в небе над розовым Джайпуром, и просто о змеях – в корзинках «факиров» и без всяких корзинок ползающих вокруг храма в Банголоре – самом прозападном индийском городе, и про верблюдов, запряженных в телеги, и про многоцветные наряды женщин Раджастхана, и про птиц, закрывающих крыльями небо на закате, и о песне горя – Тадж-Махале, которая непостижимым мастерством своего архитектора и зачаровывает, и раздавливает тебя, как ни одно другое надгробие, и про наполненные присутствием Кришны Врандаван и Матуру, и о тантрических храмах Каджурао, и о священном Варанаси, и о буддистской Бодх-Гайе, и о космополитичной Калькутте, и о Пури с его Белой и Черной «пагодами», и о штаб-квартире теософов в Мадрасе, и про ашрам Ауробиндо в Пандишери, и о десятках новых и старых храмов повсюду, где мы были? И о множестве горящих глаз и мимолетных разговоров? И о поразительной атмосфере храмов, которая создана не архитектурой, как в Центральном мире, а эманациями верующих? Как рассказать обо всем этом?

Храм может быть построен полгода назад и расписан в высшей степени аляповато (с европейской точки зрения), но его атмосфера – это атмосфера храма. Здесь хочется молиться. И очень скоро перестаешь удивляться, когда видишь, как пожилые брамины – почтенные люди с глазами мудрее, чем у наших профессоров, – распластываются на полу перед статуей бога или украшают эту статую цветами или как немолодые сикхи с царственными лицами в вечерних костямах шествуют (иначе не скажешь) босиком по холодной декабрьской мостовой от гардероба, в котором оставляют обувь, к дверям храма.

А еще были не решенные мною в Москве задачки, которые, как в популярной книжке о карме, предложила мне Индия.

Но я зря стараюсь – волшебство словами не передать.

Этим привлекательна Индия для иностранцев. Этим рождены легенды об индийских сокровищах и чудесах. И в частности – об опасности этих сокровищ: о кобрах, стерегущих драгоценности, и об алмазах, навлекающих несчастья на головы своих владельцев.


Посвященные Египта

Подобная индийской субкультура Посвященных была создана и в Египте.

Из-за того что эта субкультура была гораздо ярче окружающей ее жизни, когда смотришь на Древний Египет издалека – из нашего времени, часто, кроме нее, в Египте вообще ничего не видно. Это-то и есть то солнце, на фоне которого трудно разглядеть блеклую «обычную» жизнь обычных египтян. И, только всмотревшись, понимаешь, что «египтов» всегда было два – ярчайший Египет хранителей Света Истории («Верхний Египет») и «нижний Египет» обычных людей, которые осваивали ту относительно малую часть Света Истории, которую были способны вместить, – создавали египетскую культуру-I.

Из путевых заметок. В музеях выставлены два типа портретов первых египтян. Воссоздавая земной мир в гробницах, египтяне ваяли бытовые сценки: женщина печет хлеб, мужчина варит пиво и т.п. Все вполне реалистично, как будто древние этнографы заботились о потомках, которые будут стремиться проникнуть в тайны Египта. А рядом, в тех же музеях, портреты фараонов, сановников, жрецов. Они отличаются от «этнографических зарисовок» сильнее, чем портрет кембриджского профессора от портрета полинезийского охотника, причем не голых (я имею в виду профессора), а одетых в свои обычные костюмы. Портреты высоких египтян гораздо выше, скажем, знаменитых римских портретов. Выше и по искусству художников – как произведения искусства. Но выше и сами портретируемые – египетские «сановники» выше римских. И не только римлян. Многие из них выше нас, современных людей. Как будто это какая-то другая раса. Особенно выразительны статуи со светящимися глазами. Например, знаменитый «писец» из Лувра. Достаточно просто посмотреть ему в глаза. Недолго, хотя бы секунд десять. Ощущение не забудется. Оттого-то он и знаменит.

Два типа древнеегипетских портретов только одно из проявлений египетской двойственности. «Верхние египтяне» были окружены прекрасными вещами, а «нижние» – довольно убогими. Но заметней всего двойственность в смыслах египетской религии. Религия «нижнего Египта» была религией-I. А до религии «Верхнего Египта» мы не доросли и сегодня. Форма «Верхней» и «нижней» религии была общей, но значение одних и тех же слов и действий – совершенно разным. Например, Ра простолюдина – это небесное светило, Солнце. А Ра Посвященного – Абсолют.

Из-за того что в археологических находках убогие «первобытные» вещи «нижнего Египта» перемешаны с ярчайшими вещами «Верхнего», мы постоянно впадаем в одну из крайностей – то превозносим «нижних египтян», то принижаем «Верхних».

Почувствовать атмосферу египетской Школы мы можем по немногим чудом сохранившимся фрагментам гностической, и в частности «герметической», литературы. Вот, например, знаменитые строки из «Изумрудной скрижали»:

То, что внизу, подобно тому, что наверху, и то, что наверху, подобно тому, что внизу, ради чуда единого... Ты отделишь землю от огня, тонкое от грубого с большим искусством. Он поднимается из земли к небу и снова опускается в землю и получает силу всех вещей, как высших, так и низших. Этим способом ты приобретешь всю славу мира, и вся тьма удалится от тебя. Эта сила – сильнейшая из всех сил, так как она победит всякую тонкую вещь и проникнет в вещь плотную. Так был сотворен мир.

В отличие от индийских Посвященных, которым скрываться было не от кого, египетские Посвященные и особенно продолжатели их дела, которые рассеялись по всему Центральному миру, жили в окружении людей, с головой погруженных во вполне земные дела и заботы. От таких людей часто нужно было прятаться. Без этого Посвященных просто бы уничтожили. Разрушить то, чего не понимаешь и в величии чего чувствуешь угрозу своей мелкости, – в Центральном мире это самое обычное дело. Например, так было искорежено лицо Сфинкса. Так недавно талибы разрушали гигантские статуи Будды. Или взять хотя бы распространенное сегодня отношение к масонам. Необходимость прятаться привела к тому, что египетская линия личной передачи то и дело скрывается из виду. Ясно мы видим ее, пожалуй, только когда жажда Света становилась всеобщей и к закрытым до поры фонтанам выстраивались очереди страждущих. В такие времена и напитывались египетским Светом, например, юное христианство и юный ислам. Мы знаем не всех, но даже среди известных нам первых христианских учителей многие работали в Египте – от Филона Александрийского и евангелиста Марка до Оригена и Антония Великого. Евангельский эпизод «бегство в Египет» неслучаен и глубоко символичен. Христианские и исламские «мистики», то есть те, кто дальше продвинулся в понимании сути христианства и ислама, были продолжателями дела первых египетских Посвященных.

Свет в камне

Но знаменитым Египет сделал «художественный класс» его школы Посвященных. На протяжении всей своей истории Египет передавал из поколения в поколение умение делать ярчайшие вещи – Свет, «вмороженный» в камни, «каменные Световоды».

Из путевых заметок. Сфинкс и Пирамиды настолько ярки, что невольно возникает та же мысль, что и, например, в Микенах: не были ли они созданы задолго до начала Египта, а египтянами просто использовались? Трудно сказать определенно, но против этого предположения говорит тот несомненный факт, что от Сфинкса тянется непрерывная линия, которая дотягивается если не до наших дней, то, во всяком случае, до нашего (я имею в виду второе) тысячелетия. В том-то все и дело, что, хотя, конечно, Сфинкс – это не массовая продукция, в раннем Египте был создан не только Сфинкс.

В Саккаре (Saqqara) рядом со знаменитой ступенчатой пирамидой Джоссера сохранились фрагменты погребального храма Джоссера: фасад, колоннада, участок задней стены. Это чистейшая и высочайшая философская поэзия в камне – завораживающая поэма о жизни и смерти. А средства – самые простые: особые («египетские») пропорции вертикалей и горизонталей, уводящий вглубь провал в фасаде...

Дашур (Dhashur). В этом относительно редко посещаемом туристами месте сохранились две пирамиды и развалины третьей. В одну из них (Красную) можно спуститься. Ее внутренние залы, перекрытые «готическими» сводами, насыщены той особой атмосферой, какая бывает только в самых великих церквях.

Гробница (мастаба) Ти. Тоже в Саккаре. Тончайшие барельефы и росписи! Но еще сильнее, чем мастерство художника, поражает характер его «незнания» тех или иных изобразительных законов. Его «ошибки» – это на самом деле подсказки: нам предлагают обратить внимание на символику «ошибок». Например, люди несут подношения божеству и между их ладонями и блюдами с подношениями есть зазор. Кажется, что наивный художник просто не умеет изобразить руку, держащую тяжесть. Но нет – такая, «нагруженная» рука изображена тут же рядом, на этой же стене. Просто в первом случае художник подчеркивает невесомый, «нематериальный» характер подношения. И такими вторыми и третьими скрытыми смыслами наполнены все «бытовые» сцены мастабы.

В своем безмерном европейском эгоцентризме многие историки и теоретики искусства обвиняют египтян в наивности. Например, за то, что они не знали перспективы. А в основе этого обвинения просто непонимание того, что египтяне изображали не то, что изображают европейцы. В европейской живописи главный герой – пространство, главная тема – преодоление пространства, и поэтому главные изобразительные средства – перспектива и игра света: без этого пространство не изобразить. Но египтяне рисовали и лепили совсем не пространство. Их главная тема – время. Отсюда и одномерная линейность их изобразительных рядов.

Умение «напитать камень духом» сохранялось (хотя, может быть, и не без потерь) и во времена Нового Царства.

Из путевых заметок. Абу-Симбел. Нам повезло – мы провели здесь почти сутки. Было время всмотреться.

Сооружение это совершенно удивительное. Удивительно и тем, где и как оно построено – далеко в Нубии, на 250 километров южнее порога Филе, в скале выдолблен огромный храм. Но еще удивительней, что это за храм! Концентрация тонкой энергии Всезнания здесь не многим ниже, чем на Пирамидах. И так же как Сфинкс, Абу-Симбел тоже все время рассказывает своим Светом что-то очень важное. Только здесь проще определить темы рассказов.

Главная тема – та же, что и в Ригведе: рассказ о тех же тонких энергетических взаимообменах. Все залы покрыты бесконечными сценами подношений богам и одаривания богами смертных.

Есть и батальные сцены. Но и в них, как минимум, два смысловых слоя. Враги, с которыми идут битвы, – это не политические противники. Это враги, преграждающие Путь, внутренние враги – те, кого мы называем «бесы». И в этой борьбе людям помогают боги. Очень символично вручение богом фараону меча.

А своей архитектурной композицией Абу-Симбел рассказывает о той же идее Пути, что и Пирамиды. Четыре «двора», один в другом, ведущие к Центру, святилищу.

И все процессии и ритмически повторяющиеся последовательности уже даже не говорят, а кричат о времени и о преодолении времени.

Но главное в Абу-Симбеле так легко словами не передать. Вообще говоря, все это: и архитектурную композицию, и горящие Сфинксовым светом глаза фараонов, и процессии, и барельефы подношений богам – все это можно увидеть и в других храмах. В том числе и в почти немых птолемеевских храмах в уже почти безжизненном Египте (например, в Дендере). Чего в других храмах гораздо меньше – это Света. И поэтому то, о чем Абу-Симбел кричит, они тихо-тихо шепчут.

Впрочем, шепчут, конечно, не все. Во времена Нового царства и кроме Абу-Симбела было создано много громкоголосого (хотя и не такого громкого). Из самых звенящих – погребальный храм Хатшепсут и храм Сети Первого в Абидосе. В обоих все как бы очень просто. И очень мощно.

Мощь вообще отличительный признак этой архитектуры. Мощью насыщены и Карнак, и Рамессеум – погребальный храм Рамзеса Второго, и комплекс Рамзеса Третьего с его странной магией. Все они подчеркивают ничтожество отдельного человека и даже могут показаться каменными гимнами тщеславию фараонов или (если перенести в древность наши реалии) гимнами мощи государства. Но на самом деле они воспевают совсем другую Мощь.

Но мощь храмов Хатшепсут и Сети Первого иной природы. Это не просто сила, а сила «информационно насыщенная», сила Света. Как и у Абу-Симбела, и у Сфинкса, это мощь не подавляющая, а просветляющая и наполняющая.

Той же природы и росписи гробницы Тутанхамона. Вообще, в египетских гробницах любого периода не то что нет никакой скорби, но чаще всего среди других настроений преобладает светлая радость. Но в гробнице Тутанхамона настроение особое – торжественность. Фрески создают очень насыщенную атмосферу торжественного гимна таинству смерти.

И еще одно произведение Нового Царства, о котором нельзя не сказать, – маленькая головка Нефертити с ее тончайшими чертами, живой мимикой и глубочайшим взглядом единственного сохранившегося глаза. Именно по этой головке хорошо видно, насколько невредимым искусство скульптурного портрета перешло из Старого (Древнего) Царства в Новое.

После Нового Царства линия «Светящегося искусства» надолго исчезает из виду. На первый взгляд кажется, что в птолемеевский и римский периоды Египет умирает, – творческий потенциал истощен и ничего подобного высотам прошлого египтяне создать уже не могут. Но...

Из путевых заметок. Фаюмские портреты. Их вделывали в верхнюю часть (в голову) мумий, и они таким образом заменяли лица умерших. Писали их больше чем за тысячу лет до расцвета европейской живописи. Но по мастерству (по психологической глубине и достоверности, по точности рисунка – в общем, по всему) они не уступают лучшим европейским работам. Их яркость доходит до 70 люм. Во всяком случае, выше 60. (И это во мне еще говорит склонность занизить – все же не известный, уважаемый человек писал, а какие-то «бедуины» из какого-то оазиса – даже имен не осталось. Да и писали их массово – сколько народу нужно было мумифицировать. А то для некоторых портретов я бы, пожалуй, и на 75 люм расщедрился.) И это не один живописец, а целая школа больших (я все ищу слова посдержаннее) художников.

Фаюмские портреты недвусмысленны в том, что египтяне сохраняли умение делать Светлое искусство вплоть до первых веков нашей эры. Фаюм как бы передает египетское умение «замораживать» Свет самым высоким из византийских иконописцев, от которых оно перейдет к гениальным художникам Европы.

Свет в словах

Но «Искусство Света» – это далеко не всегда изобразительное искусство. Не реже, а пожалуй, и чаще это книги. Так, Свет «записан» в Ведах, и в каком-то смысле хранение индусами Света – это хранение Вед. Конечно, хранят индусы не столько слова (хотя и их тоже), сколько записанное словами Знание. Для этого и понадобилось такое огромное хранилище – индийская школа Посвященных. Хранить слова легко – можно выбить их на скале, или заставить учить их наизусть, или переписывать их по многу раз. А вот хранить о чем Веды – это в самом деле задача гигантская.

Но, может быть, самая удивительная – история хранения другой Книги Света, самого известного и самого тайного из Световодов.

 

К оглавлению


Глава 10. Книга

Многозначность

Самый удивительный Световод Центрального мира – Книга. Мы Ее вроде бы и знаем, и в то же время совсем не знаем. Мы не замечаем ни что Книга нами не дочитана, ни тем более что Она не дописана. И конечно, не понимаем, что Она живая и живет нами, так же как и мы – Ею. История того, как Книга писалась и дописывалась, понималась и исполнялась, – это наша история, история Центрального мира.

Многозначно в Книге все. Например, Ханаан, Земля обетованная. Это территория Палестины. Но это и та Преображенная, оБоженная Земля – Божий сад, – какой ей надлежит стать в результате всей Истории. Эта Земля нам пока только обетована, но мы туда еще не пришли.

Божий народ. На первый взгляд это евреи. Но есть и более глубокий смысл – Книга рассказывает о том, как История делает из «просто людей» Божий народ.

Бог. Еще одна гигантская загадка. То Его называют Богом, то Ангелом Божьим. То Его нельзя увидеть, не умерев, то, оказывается, можно. Авраам принимает Бога в гостях, угощает, провожает в дорогу и беседует (даже почти спорит) о судьбе Содома и Гоморры. А во времена Моисея Бог появляется то пламенем куста, то облаком, а человеку (даже Моисею) нельзя увидеть Его лицо. Если Бог – это творец мира, то почему казни египетские, уничтожение египетской армии или обеспечение евреев пищей и водой приводятся как доказательства Его могущества? Если Моисей силой Бога творил чудеса перед фараоном, то чьей силой творили такие же чудеса египетские волхвы? В каких отношениях находится Бог с другими богами, которым евреи не должны поклоняться? Кто они? Слуги Бога? Соперники? Или младшие братья? И разве Бог – Бог только евреев? А кто же Бог, скажем, египтян? Богу приписывают множество совсем не-Божеских черт. Чего стоит один только разговор с Моисеем! После истории с золотым тельцом Бог говорит, что истребит евреев и создаст из потомков Моисея народ получше. Моисей возражает (Кому?!) – дескать, не делай этого, чтобы не сказали, что Он специально вывел их из Египта только для того, чтобы погубить в пустыне. И Бог соглашается. Грубо говоря, Моисей берет Бога «на слабо». Что можно представить, с одной стороны, нелепей, а с другой – кощунственней?! Все эти «загадки» нельзя отгадать, если не знать, что речь все время идет о разном, что это Имя – собирательное и относится к разным Существам – едва ли не ко всему Верху Иерархии: и к тому Богу, который в евангелиях будет назван Отцом, и к Творцу Вселенной, о котором говорится в первых стихах Книги Бытия, и к Создателю Земли (и человека), и в том числе к Богу еврейского народа. Такой могла бы быть солдатская байка про Генерала, где образ Генерала создан на основе деяний разных реальных начальников – от майора до маршала. Только человек, знающий всех «генералов», из которых слеплен образ Генерала, понимает, откуда и что взялось в байке.

О многозначности Книги особенно громко кричат ее «несуразности». Например, зачем так много чисел и почему эти числа такие странные? Что стоит за долголетием первых людей? Или откуда взялись 600 тысяч взрослых мужчин и, значит, минимум 2 миллиона всего народа, вышедшего из Египта? Моисей и Аарон – правнуки Левия и, соответственно, праправнуки Иакова. Семья Иакова, пришедшая в Египет, состояла из 70 мужчин. Как за три поколения она выросла почти в 10000 раз? С другой стороны, за 430 лет, которые евреи провели в Египте, должно было смениться не три, а минимум десять поколений. И такие «нелепицы» даже не на каждой странице – чуть ли не в каждом стихе. Как эти два миллиона располагались станом во время своих странствий по пустыне? Это должен был бы быть огромный блуждающий город – гораздо больше, чем Рим в период своего расцвета. А зачем так подробно описывать устройство скинии, ковчега, жертвенника, одежд священников и т.д.? И эти повторы одного и того же по многу раз... Что это, недосмотр составителей Книги? Об этом и думать нелепо. Книгу писали не двоечники. И тогда остается единственное объяснение – скрытый код, тайнопись.

«Несуразности» просто указывают на тайнопись. Пусть, например, я хочу передать потомкам особый рецепт приготовления кофе. Рецепт же состоит в том, что на одну ложку кофе нужно положить семь ложек сахара. Если я напишу о танце, в котором негр танцует с семью белыми партнершами, это привлечет меньше внимания, чем если я напишу о карлике негре, танцующем с белой великаншей, которая выше его в семь раз.

О цифровом коде Книги сейчас пишут много. Это модная тема. Но доступ к тайнам Библии открывает не искусство дешифровщика. Только дорастая до того или иного понимания, человек «вдруг» обнаруживает, что дни творения – это не дни, а миллионы лет, что первые люди – это не люди, а человеческие расы, а потоп – это просто последняя из мировых катастроф. И тогда его не смущает больше, что светила созданы после света, а когда он натыкается (а это все равно происходит постоянно) на непонятные места, то уже не пытается объяснять их наивностью авторов Книги. Впрочем, одно из чудес Книги – в том, что она сама поднимает к пониманию непонятных «нелепостей».

Насколько все эти скрытые смыслы в самом деле присутствуют в Книге, а не привносятся современными интерпретаторами? В конце концов, человек, знающий, скажем, закон всемирного тяготения, может увидеть намек на этот закон и в любом рассказе о разлученных влюбленных – о Тристане и Изольде или о Ромео и Джульетте, хотя авторы этих рассказов и не имели в виду ничего подобного. То, что Книга и в самом деле наполнена скрытыми смыслами, видно по тому, что всегда были люди, понимающий ее Истинный Смысл, – люди, которые вычитывают в Книге все то, что знают о Мире египетские и все другие Посвященные.

Египетское происхождение Книги на первый взгляд кажется неочевидным. Прямых указаний на это в самой Книге нет. Есть только намеки. Не говоря уже о раннем визите Авраама в Египет, крупнейшим египетским вельможей и зятем египетского жреца был Иосиф, приемным сыном дочери фараона – Моисей. С другой стороны, примерно во время Исхода хорошо известна знаменитая попытка Эхнатона установить в Египте единобожие. Судя по тому, что мы знаем, Эхнатон поторопился популяризировать то, к пониманию чего «нижние египтяне» еще не были готовы. Не исключено, что реакцией на эту неудачу и стало создание Книги. Недаром Книга рассказывает, что, покидая Египет, евреи унесли египетское серебро и золото, использованные позже для изготовления еврейских святынь: Ковчега Завета, стола, светильника, жертвенника для курений... Из египетского золота был сделан и золотой телец, которого Моисей сжег, растер в порошок, растворил в воде и напоил этой водой евреев. Ее вкус каждый еврей чувствует и сегодня.

Но гораздо серьезней, чем эти намеки, другое: следы того Знания, которое скрыто в Книге, мы видим из стран древнего Центрального мира только в Египте, причем видим их гораздо раньше появления Книги. А дальше логика простая: если вы узнаете от Петра секрет, который из его знакомых знал только Иван, то понимаете, что Петр узнал секрет от Ивана, хотя если рассуждать строго, то нельзя исключить и то, что Петру рассказал его кто-то еще.

Ковчег Завета

Но вернемся к многозначности. Ковчег Завета. На первый взгляд это деревянный ящик для хранения Откровения. При более глубоком понимании Ковчег – это сами евреи. Несколько тысяч лет евреи своими жизнями разыгрывают мистерию, которая символизирует Откровение. Стержень еврейской жизни – это тщательно разработанный ритуал, состоящий из произнесения множества слов, и в том числе перечитывания или прослушивания минимум раз в году всей Книги всеми людьми народа, и выполнения множества действий, которые на первый взгляд кажутся бессмысленными. Но они вовсе не бессмыслены: просто их истинное значение – символическое.

Взять хотя бы обрезание. Казалось бы, что может быть ясней – хирургическая операция по удалению крайней плоти. «Божьих людей» таким образом отмечают, подобно тому как клеймят скот. Но уже Моисей чаще и чаще говорит об обрезании сердца: об удалении черствости и обнажении сущностной сердцевины – Любви к Богу. А еще глубже тот смысл обрезания, который в «Изумрудной скрижали» назван «отделением тонкого от грубого». Отделение глубоких смыслов Книги от поверхностных – это тоже обрезание.

А суббота. Тоже, кажется, просто – день недели, когда запрещено работать, день обязательного отдыха. Но суббота – это еще и бескровная жертва каждого седьмого дня своей жизни Богу. А еще это символ вечного покоя завершения человеческого пути и символ Вечного Покоя завершения, а точнее, перерыва в Работе Бога – то, о чем менее аллегорически рассказывает индийская космология с ее Мировыми Циклами.

Но евреи придают ритуалу не символическое, а магическое значение. Повторение слов молитвы или празднование субботы мы воспринимаем не как символ некоторых правильных действий, которые еще только нужно научиться делать, а как действия, непосредственно приближающие к Богу. Такую «слепоту» в Книге символизирует запрет заглядывать внутрь Ковчега. Это и отличает евреев от индусов: индусы ни о чем другом, кроме того чтобы заглянуть Туда, и не мечтают, а евреи (почти все) к этому запрету относятся так же, как, например, к запрету есть свинину, – как к данности, которая не обсуждается. И поэтому евреи очень редко поднимаются в те состояния, в которых открывается смысл произносимых ими слов и совершаемых действий.

Из путевых заметок. Правда, Иерусалим буквально напоен, насыщен непередаваемой, совершенно особой атмосферой. Вполне понятно, почему за него так дрались крестоносцы и сарацины или дерутся сейчас евреи и арабы. В самом деле духовная столица Центрального мира. Но благость Иерусалима создана не эманациями израильских евреев...

Но взаимен права заглядывать в Ковчег евреям вменено в обязанность не расставаться с Ним. И не зная, Что они хранят, многие евреи ощущают себя хранителями Чего-то Невероятно Ценного. Это чувство живет как мечта о Боге. Но не только. Есть еще нечто – тот самый вкус Моисеевой воды. Как будто тонкая, но очень крепкая нить связывает нас с Содержанием Ковчега. Проявляет себя эта нить в обостренном чутье на не-еврейство, на ересь, на отклонение от Завета, на свое и чужое отступничество. Евреи не знают «как надо», но остро чувствуют, как не надо. Стоит только чуть-чуть отклонить «нить», как она начинает звенеть струной. И она звенит всю историю – сначала на собственное богоотступничество, а позднее – на отступничество христиан и мусульман: не поняв ни великий Позитив учения Иисуса, ни прямой Путь Мухаммеда, евреи остро реагировали на ту практику, которая складывалась в христианских и мусульманских общинах и которая выхолащивала этот Позитив и искривляла этот Путь.

Эта нить составляет одну часть еврейского архетипа. Другой, не менее важной его частью является еврейская психическая конституция. Материал для хранения Завета выбирался самый твердый. Упрямство и фанатизм – то, что Книга называет «жестоковыйностью». Преданность служения тому, что считаешь правильным, считаешь своим, – главная черта еврейской психической конституции. Свои идеи становятся «идеями-фикс». Им мы служим не за страх, а за совесть. Это только кажется, что в своем себялюбии мы не способны ни к какой службе. На самом деле лучших слуг просто нет. Нужно только убедить нас, что эта служба – наша. И тогда держись – все сметем на своем пути. Во имя чего? Это у каждого свое: кто – во имя своих детей, кто – во имя своей карьеры, кто – во имя своего государства, а кто и во имя всеобщего счастья.

Из путевых заметок. Этим поражает Израиль – силой человеческой энергии, направленной на воплощение сионистской идеи. Поневоле начинаешь гордиться, когда смотришь на созданное за каких-то сорок-пятьдесят лет рукотворное чудо – каменную пустыню, превращенную в зеленые ландшафты.

Такой вот человеческий материал. Авраам, беспрекословно готовый убить сына по слову Бога, – это очень по-еврейски.

Еврейская психическая конституция – упрямство и фанатизм – то, как живут евреи, объединяет евреев больше, чем общая судьба, и уж заведомо больше, чем такие «объединители» других народов, как язык или культура. Мы все сделаны из одного материала, хотя наши сосуды и наполнены разным содержанием.

Есть в них еврейское содержание: еврейские мысли: мы – избранный Богом народ; мы лучше всех, еврей должен оставаться евреем и т.д.; еврейские чувства – гордость своим еврейством, ненависть и в то же время презрение к гонителям. А еще – еврейская боль: след от ударов еврейской судьбы, того окрика «жид!», которого так долго ждали, втянув голову в сутулые плечи, евреи и который с регулярностью хлыста обрушивался на нас (как быстро забыл Израиль эти «чувства на идиш»!).

А есть и содержание, совсем не еврейское.

Личное. Я еврей по рождению и, конечно, по конституции. Все еврейские черты – мои, и, возможно, даже больше, чем у «среднего еврея». Но «еврейского» содержания во мне мало. Несравнимо больше русского.

А для всего мира я не еврей, потому что «еврей» – это не национальность, а вероисповедание, как «православный» или «мусульманин». Для мира я «рашн» (Russian, русский), потому что родился в России и мой родной язык – русский. К слову, быть «рашн» в мире не лучше, чем быть евреем в России: реакция со стороны окружающих та же – те же презрение и подозрительность.

Откуда взялись евреи – неизвестно. По психической конституции мы настолько отличаемся от других ближневосточных народов, что можно подумать, что первые евреи были не соплеменниками, связанными кровными узами (чтобы породниться, у евреев и потом было достаточно времени), а что их отбирали по ценным для их миссии качествам, подобно тому как отбирают сильных рабов для тяжелой работы.

Иногда считают, что предками евреев было кочевое племя, обитавшее между Синаем и Палестиной. В документах Амарны есть донесения египетским фараонам Аменофису (Аменхотепу) III и Тутанхамону (по еврейской историографии, это время – 14-й век до н.э. – отводится на Исход и странствия по пустыне) с упоминаниями о «хапири» – людях, которые не имеют государства и живут в холмах набегами на города. Есть и более раннее упоминание о «хапири». Среди них довольно долго жил бежавший в Ханаан от своих подданных в Алалакхе (территория Сирии) Идрим – о его истории рассказывает стела в Британском музее. На стеле – портрет с явно шумерскими чертами. Эту историю датируют 16-м веком до н. э. – по еврейской историографии, время египетского плена. Но твердых оснований для отождествления первых евреев с «хапири» тоже нет.

Строители Ковчега позаботились не только о крепости его материала, но и о том, чтобы защитить его от эрозии: евреям было запрещено смешиваться с другими народами. Но Ковчег укрепили еще и по-другому – обтянули стальным обручем антисемитизма: евреи должны были с самого начала вызывать неприязнь.

Личное. Мое детство прошло в огромной коммунальной квартире и в самом обычном московском дворе. И вот к семи годам, не зная о евреях вообще ничего, я твердо знал одно: это ужасные люди. И какое это было страшное открытие, когда (не от родителей – родители имели достаточно причин не говорить со мной об этом) я узнал, что я еврей. Я, конечно, не поверил и стал спрашивать маму. Мама не без замешательства подтвердила и, так как я не смог скрыть своего горя, долго, как это были вынуждены делать многие еврейские мамы, объясняла мне, что в этом нет ничего страшного, что многие хорошие люди: Карл Маркс, Эйнштейн, ну и так далее – евреи. И как многие еврейские мальчики, совершившие это открытие, в конце концов я почти успокоился – а что мне еще оставалось делать?.. Но, конечно, мама лукавила. Быть евреем оказалось действительно ужасно. Это стало проклятием моего мальчишества, и юности, и ранней зрелости.

Отторжение чужих и пренебрежение их интересами уже достаточная причина для встречной неприязни. «Ну и что, что я наступил ему на ногу, – мне же нужно было пройти» – эта логика раскалила антисемитизм в Израиле до такого градуса, когда взрыв становится неминуем. (Я написал это летом 2000 года, за несколько месяцев до начала того пожара, который не стихает уже который год.)

Из путевых заметок. Многолюдные палестинские кварталы Вифлеема – как будто идешь сквозь строй: столько ненависти было в каждом взгляде. Не по отношению к нам – вообще ненависти. А ночью мы зашли в арабскую часть Старого Иерусалима. Просто гуляли. Было абсолютно безлюдно. Но ненависть висела в воздухе. Только добежав до патруля, который посмотрел на нас как на сумасшедших, мы почувствовали себя в безопасности. А ведь ничего не происходило. И приехали мы в Израиль без всяких страхов. И даже без всяких страхов отправились на ту ночную прогулку.

Но проклятие для каждого еврея в отдельности – спасение для еврейства. Антисемитизм, не давая евреям забывать, что они евреи, цементирует и этим заботливейшим образом сохраняет то, против чего выступает, – еврейство. Даже когда, казалось бы, уже ничто не требовало от еврея, чтобы он оставался евреем, и, казалось бы, еврейство было ввергнуто в глубочайший кризис и вот-вот должно было кончиться, спасительный антисемитизм приходил на помощь и спасал – нет, не евреев, конечно, – еврейство от неминуемого исчезновения. И что самое поразительное – как редко антисемиты об этом догадываются.

Но Ковчег – это не только ящик, но и его Содержание. И среди евреев испокон веку тянется линия тех, кто сохраняет это Содержание. Это каббалисты – та школа Посвященных, которая умеет читать в Книге то, что в Ней написано.

Каббала многослойна: внутри каббалы, как и внутри любой школы, есть свои градации Знания. Это особенно заметно сейчас, когда внешние слои каббалы становятся все более и более популярными, а число «каббалистов» и «каббалистических организаций» растет с каждым днем. Вот эта-то «каббала для всех» и открывает бесконечность Пути, который начинается за приоткрываемой ею дверью.

Богоборчество, неисполнимый Закон и идолы

Сон Иакова, после которого он получил имя Израиль, оказался вещим. Потомки Израиля никогда не прекращали борьбу с Богом. Но борьба эта очень странная. Евреи все время упрямо делают не то, что хочет Бог. Но самое интересное, что при этом они все время пытаются следовать Божьему Закону. Вот такой парадокс. Почему так получается? Разгадка этой загадки на первый взгляд тоже кажется парадоксальной: Закон требует невозможного, Его невозможно исполнить. Но эта парадоксальность – зачем нужен Закон, который нельзя исполнить, – рассеивается, когда вчитываешься в Книгу и понимаешь, Что это за Закон.

Закон очень «простой» – жить по-Божески. В Пятикнижии он сформулирован так: Святы будьте, ибо свят Я Господь, Бог ваш. В евангелиях – Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный. Но что это значит – будьте святы (или совершенны), и во времена Моисея, и во времена Иисуса, и сегодня, кроме самых высоких Гигантов, не понимает никто. И поэтому, естественно, никто не может Приказ выполнить. Люди стараются жить по-Божески, но у них это не получается: то, что они считают «по-Божески», на самом деле оказывается вовсе не «по-Божески».

В самом деле, легко сказать: Святы будьте, ибо свят Я Господь, Бог ваш. Но как? Как быть святым? Книга объясняет: Положи на сердце твое, что Господь есть Бог на небе вверху и на земле внизу, [и] нет еще [кроме Его]. И потому нужно ходить всеми путями Его и прилепляться к Нему, чтобы ты слушал глас Его. А для этого люби Господа, Бога твоего, всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всеми силами твоими. (Выделено везде мной. – А.З.) Ибо в этом твоя жизнь. Это значит, что нужно служить Ему от всего сердца вашего и от всей души вашей. Ему [одному] служи. Вот поэтому и не обращайтесь к идолам. Не делайте себе кумиров. Чтобы не обольстилось сердце ваше, и вы не уклонились и не стали служить иным богам и не поклонились им.

Хорошо. Но ведь Бог невидим и невообразим. Любой Его образ как раз и будет тем кумиром, которых нельзя делать. То есть любить нужно то, что невозможно себе даже представить. И нельзя любить ничего другого. Но разве это возможно? Хотя для кого. Книга дает направление, как к этому прийти: правды, правды ищи. Но это вообще. А в частности? А в частности: до сего дня не дал вам Господь сердца, чтобы разуметь, очей, чтобы видеть, и ушей, чтобы слышать.

Вся жизнь обычного человека «до сего дня» (и не до Моисеева «сего», а до нашего, сегодняшнего) состоит в сотворении себе кумиров и служении им. Деньги, власть, благополучие, здоровье, карьера, семья, дети, наука, искусство – все это наши кумиры. Им мы служим и поклоняемся.

Соподчинять все те низкие и все те возвышенные вещи, из которых состоит наша жизнь, Богу: научиться превращать наше служение науке в работу для Бога, нашу заботу о детях – в работу для Бога, нашу влюбленность – в работу для Бога и даже нашу погоню за деньгами – в работу для Бога – до этого нам и сегодня очень далеко. Но разве об этих кумирах идет речь в Пятикнижии? Ведь там имеются в виду просто «истуканы» – статуи божеств, которым поклоняются язычники. В самом поверхностном смысловом слое это так и есть. Но стоит заглянуть чуть глубже, как немедленно обнаруживаешь, что мы превращаем в кумиров и Иисуса, и Богоматерь, а гордящиеся своим «однобожием» евреи и мусульмане, не говоря уже о поклонении все тем же общим кумирам, которых «весь род людской чтит», часто превращают в кумира и самого Бога.

Можно ли вырваться из этого заколдованного круга, когда все, к чему мы ни прикасаемся, мы превращаем в кумиров, которым нам нельзя поклоняться и служить, а Тот, Кому мы должны поклоняться и служить, нам недоступен? Или же мы обречены на жизнь белки в колесе – все так же стремиться к Богу и все так же богоотступничать? Обречены, но вовсе не «все так же». Вырастая, мы начинаем стремиться к Богу по-новому, и хотя богоотступничать мы и не перестаем, но начинаем богоотступничать тоже по-новому. «По-новому» означает, что мы больше понимаем, что такое «по-Божески». И когда мы начинаем жить в соответствии со своим новым пониманием, мы делаем шаг Наверх. Несмотря на то, что хотя мы поняли больше, но – далеко не Все и что со временем нам предстоит понять еще больше. Так мы растем: делаемся выше и лучше понимаем Книгу, лучше понимаем Книгу и делаемся выше. Поэтому наш «заколдованный круг» – не круг, а винтовая лестница, и в своем кружении мы поднимаемся вверх. В этом и состоит мистерия Книги.

Четыре слоя Свитка

Среди многих глубочайших символов в еврейской традиции символичен сам способ хранения и чтения самой старой, центральной части Книги – Пятикнижия, по-еврейски – Торы. Тора написана на очень длинном (несколько десятков метров) листе, который свернут в рулон. К внешнему и внутреннему краям листа прикреплены шесты. При чтении – а евреи читают Тору целый год, каждую неделю свои главы, – свиток перематывается с «внутреннего» шеста на «внешний», и «внутренний» шест становится внешним, а «внешний» – внутренним.

Но не только евреи – все мы читаем Книгу именно таким образом: «раскручиваем свиток» – переходим от все более поверхностного ко все более глубокому пониманию одних и тех же слов. Так углубляется понимание и отдельных читателей Книги, и того группового читателя, который не перестает читать Книгу уже три тысячи лет. Но этот читатель – не только читатель, но и писатель. Чем глубже он понимает прочитанное, тем больше пишет «комментариев», в которых отражено его все более и более глубокое понимание. Перематывание Торы с шеста на шест символизирует и этот процесс – не только то, как мы читаем Книгу, но и то, как мы Ее дописываем. Прочитав очередной слой, на его обороте мы записываем понятое. В результате, когда «свиток чтения» раскручивается, накручивается «свиток комментариев (или продолжений)» – к Книге добавляются все новые и новые слои. Все «продолжения» одинаковы по содержанию: каждое из них – это та же Книга. Но каждое новое «продолжение» раскрывает смысл, который в более ранних частях Книги был скрыт. Моисеево Пятикнижие, Псалмы Давида, Евангелие, Коран – все это разные слои свитка Книги. Но это не конец. История Книги – это история о том, как слой за слоем разворачивался Свиток, все больше и больше открывая свой внутренний Свет и все ярче и ярче освещая Центральный мир.

Самый внешний слой Книги превратил людей-0 в народ-I. Законы Моисея были написаны для совсем диких людей. Люди-0, станьте людьми-I: смирите буйство, подчинитесь Закону и начните жить по-человечески – вот лейтмотив Пятикнижия при его буквальном прочтении.

Отсюда видна, с одной стороны, древность Пятикнижия, а с другой – что и в вопросе о происхождении евреев нельзя понимать Книгу буквально: евреи не несли явного отпечатка ни египетской, ни месопотамской культуры. Вряд ли они вообще долго жили среди египтян. Евреи во время Исхода – люди-0, а египтяне и месопотамцы к тому времени уже долго были людьми-I. По сравнению с законами Моисея старовавилонские законы Хаммурапи, которые старше на несколько веков, отражают жизнь куда более мирного и организованного общества.

От этого законы Моисея и кажутся такими жестокими – диких жеребцов не треножат шелковой ленточкой. Моисею было что смирять. Поэтому родителям не просто разрешалось, а предписывалось убивать непокорных детей. Поэтому так подробно прописаны (в 11 пунктах) ограничения, чей «наготы не открывать» и на кого не посягать (включая мачех, теток, сводных сестер и тещ). Все это, как и гомосексуализм и скотоложество, до Закона было, по-видимому, обычными явлениями. Не заставляй дочь блудить. Не грабительствуй, не давай подножку слепому, не злословь глухого. (Боюсь, не нарушить бы мне сейчас последнюю заповедь.)

Впрочем, часто мы не понимаем смысла Закона. Например, сейчас «око за око» кажется призывом к насилию – «тебе выбили глаз, и ты выбей глаз». А на самом деле его смысл не подстрекающий, а сдерживающий: «одно око за одно око – если тебе выбили один глаз, не выбивай обидчику оба». Конечно, это еще далеко от «подставь другую щеку», но это ограничение «беспредела». Такими же ограничениями необузданной жестокости являются запрет убивать отцов за вину детей, а детей – за вину отцов или очень гуманный для того, да и для более позднего, времени запрет калечить – давать виновному больше сорока ударов. И в том, как подробно определены виды жертв, тоже есть значимое ограничение – неявный запрет на человеческие жертвоприношения. Но есть и особые жертвы, которые перекидывают мостик от этих первых времен в далекое будущее. Такова бескровная жертва Богу субботы.

Еще одна часть Закона – заповеди чистоты. Их поверхностный смысл вполне земной – профилактика болезней. Актуальным для этих людей был, например, запрет испражняться внутри стана. (Кстати, уже по одному этому видно, что в стане жили не миллионы и даже вряд ли тысячи людей.) Но за этим поверхностным были и более глубокие смыслы – заповеди внутренней чистоты, которые раскрывают другие слои-продолжения Книги.

Именно потому, что она была адресована людям-0, такой примитивной в поверхностном слое кажется религия Пятикнижия. Мы уже так далеко ушли от его первых читателей-слушателей, что нам даже трудно поставить себя на их место. А люди-0 не могли вместить больше. Поэтому такая простая здесь любовь к Богу – без какого бы то ни было «общения» и даже без прославляющих молитв. Для этих людей «любить» значило прежде всего «кормить». Поэтому все служение сведено к жертвоприношениям. И конечно, любовь несовместима с изменой, и поэтому отказ от поклонения другим богам тоже очень конкретный: это отказ от поклонения богам-0 и чужим богам-I.

Второй слой Книги – о становлении людей-I людьми-II. Здесь мы видим уже другой Израиль, Израиль «исторических» книг Ветхого Завета – люди-I, живущие жизнью-I. Евреи Давида гораздо «обузданней», «культурней» евреев Моисея. Они более-менее законопослушны – жервуют, что положено; празднуют, что положено. Они стараются жить по Закону. Но что-то в их жизни не так, и Бог ими недоволен. Ясно скажут о том, что происходит, уже в самом конце этого периода Осия и Исайя.

Осия: Милости хочу, а не жертвы, и Боговедения более, нежели всесожжений.

Исайя: Слушайте слово Господне, князья Содомские; внимай закону Бога нашего, народ Гоморрский! К чему Мне множество жертв ваших? говорит Господь. Я пресыщен всесожжениями овнов и туком откормленного скота, и крови тельцов и агнцев и козлов не хочу. Когда вы приходите являться пред лице Мое, кто требует от вас, чтобы вы топтали дворы Мои? Не носите больше даров тщетных: курение отвратительно для Меня; новомесячий и суббот, праздничных собраний не могу терпеть: беззаконие – и празднование! Новомесячия ваши и праздники ваши ненавидит душа Моя: они бремя для Меня; Мне тяжело нести их. И когда вы простираете руки ваши, Я закрываю от вас очи Мои; и когда вы умножаете моления ваши, Я не слышу... Омойтесь, очиститесь; удалите злые деяния ваши от очей Моих; перестаньте делать зло; научитесь делать добро, ищите правды.

Почему? Казалось бы, только-только научились жить по Закону – делают все, что предписано. Но делать, что предписано людям-0, чтобы стать людьми-I, – это хорошо для людей-0. А для людей-I это плохо. Им нужно прочитать в предписании свое – не то, что было предписано их предкам – людям-0, а то, что предписано делать им, людям-I, чтобы стать людьми-II. Нужно делать не то, что предписано буквально, а то, что имелось в виду под этим предписанием: милость, добро, правду, Боговедение... Внешняя форма – ничто. Нужно идти к содержанию, к сути. Нужно обрезать сердце, отделять суть от формы – как в щелочи, очищу с тебя примесь, и отделю от тебя все свинцовое.

Но Исайя уже самый конец этого времени. А призыв к новой жизни – к другому Закону и другому служению – начал звучать гораздо раньше. Для евреев-I продолжил писать Книгу Давид. Его Псалмы – это второй слой Свитка – та же Книга, но написанная по-другому. Псалмы так же глубоки и многослойны, как и Пятикнижие, но поверхностные смыслы Пятикнижия адресованы людям-0, а поверхностные смыслы Псалмов – более культурным людям-I. Но и мы, люди-IV, и в Пятикнижии, и в Псалмах можем открыть бездонные глубины или, точнее, бескупольные Высоты. Главное в Псалмах – новый Бог и новое отношение к Богу. О Давидовом любовном порыве, о Давидовой личной, сыновьей связи раб Божий Моисей и не мечтал. Псалмы учили людей-I, что кроме искупительных жертв и памятования Бога во время праздников возможна и другая служба Богу – прославления, и другие, личные отношения, основанные на личной молитве. Для них это было другое, новое Небо, другое, новое направление Вверх – не дарить, а славить. Впрочем, обучение у Давида еще далеко не закончено: не только евреи три тысячи лет назад – и сегодня все мы продолжаем учиться у Давида и любви к Богу, а главное, пониманию, что Вверх может оказаться совсем не туда, куда устремляли себя наши предки.

Но хотя Псалмы не позволяют оставаться в культуре-I, зовут они не в культуру-II. Псалмы зовут Выше. Первый же псалом: Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых... и не сидит в собрании развратителей, но в законе Господа воля его, и о законе Его размышляет он день и ночь! – своим полемическим острием направлен не только против современных Давиду сборищ, но и против симпозиумов культур-II (а кстати, и против наших «тусовок» поздней культуры-IV). Но для людей-I дорога Выше проходит через культуру-II. И Соломон заземляет призыв своего отца, становясь пророком культуры-II. Культ мудрости в Притчах и особенно в Екклесиасте созвучен мотивам античной философии. Просьба Соломона у Бога «разумного сердца» ставит во главу угла не силу, а ум, и этот «ум Соломона» такой же, как и «ум Платона». И знаменитые Соломоновы Песни песней (хотя в них, конечно, есть и скрытый смысл – они не только и не столько о чувственной любви) своей чувственностью близки античной лирике. Дополняет Соломоново «евангелие культуры-II» Книга Иова, в которой отчетливо слышен мотив стоицизма (хотя и ее содержание не исчерпывается этим). Там же, в Книге Иова, появляются и сыны Божии. Это тоже черта религий-II: собрание богов и управление земными делами – почти как на Олимпе. (Замечу в скобках, что спор Господа с сатаной кажется не менее кощунственным, чем спор с Моисеем. Но это – с нашей колокольни. Оба спора вполне в духе религий-I и религий-II с их представлениями о богах как об очень могущественных людях.)

Завершил и закрепил понимание Книги в духе мышления-II Талмуд. Для мышления-II не существует развития, и Талмуд создал «единственно верное» учение. Талмуд объявлял, что «мы уже пришли в радугу, уже стоим на горизонте» – дальше идти некуда и незачем. Талмудическая схоластика – близкая родственница аристотелевой логики – отвергла живые голоса тех, кто еще на самой заре еврейской культуры-II предупреждал, что евреи-II будут не ближе к Закону, чем евреи-I: Не учитесь путям язычников... [Мудрецы] народов... во всех царствах... все до одного... бессмысленны и глупы... Безумствует всякий человек в своем знании, срамит себя всякий плавильщик истуканом [своим], ибо выплавленное им есть ложь, и нет в нем духа. Но еврейская Струна, звенящая в ответ на любое отклонение от Закона, не замедлила зазвенеть и на этот раз. Теперь она зазвучала в проповеди Иисуса (например: если праведность ваша не превзойдет праведности книжников и фарисеев, то вы не войдете в Царство Небесное), а подхвачена была в первых христианских общинах, которые (к слову) состояли из евреев – евреев по языку и, главное, евреев по мечте о Боге.

Не просто близкие, личные, любовные отношения с Богом – между Богом и человеком вообще нет никакого отчуждения. Это уже не Давидово из глубины взываю к Тебе, Господи, а Я в Отце и Отец во Мне – совершенно другое мирочувствование, недоступное людям-II.

Так был записан третий слой свитка Книги – Евангелие. Если Пятикнижие – это священная книга для людей-0, становящихся людьми-I, а Псалтырь – священная книга для людей-I, становящихся людьми-II, то Евангелие – это священная книга для людей-II, становящихся людьми-III. Но это все та же Книга. Как и Пятикнижие и Псалтырь, Евангелие столь же бездонно глубоко и бескупольно Высоко. Не нарушить [Закон] пришел Я, но исполнить. Христианство было не другой религией, а реформой, осовремениванием старой. И поэтому так настойчиво учителя церкви искали подтверждения Нового Завета в Ветхом – они писали не новое, они разворачивали, или (что то же самое) дописывали (хотя теперь все больше и больше не по-еврейски, а по-гречески), новый, свой слой Свитка.

Но Евангелие было уже слишком Большим, чтобы его можно было вместить в слова. И поэтому вместо одного Евангелия мы имеем Его пересказы – четыре канонических евангелия (кроме них было и несколько неканонических).

А дальше история Книги, оставаясь историей Божьего народа, перестала быть историей евреев. Евреи продолжали хранить и самую суть Завета, и Его самую внешнюю оболочку, но эта внешняя оболочка для тех, кто ушел вперед, естественно, становилась все более ветхой. А Божьим народом теперь становятся все христиане. Еврейские ортодоксы, конечно, не могли это признать, но первые христианские учителя понимали это совершенно ясно и постоянно это подчеркивали. Тогда-то и произошло то, чего так боятся антисемиты: «еврейское» влияние превратило весь Центральный мир-II в «евреев» (конечно, в переносном смысле – превратило в Божий народ).

Иная еврейская экспансия невозможна. Исторические казусы с «еврейскими государствами» в Хазарии и Йемене показывают непригодность иудаизма в качестве «религии для всех». Слепо верить в «то, чего нет», делать то, чего не понимаешь, а если бы и понял, то все равно не смог бы сделать. И все это – не получая взамен, кроме синяков, почти ничего: ни утешения в молитве, ни надежды на загробное счастье, ни помощи в повседневных делах, ни защиты от врагов. Нет, охотников вести такую жизнь немного.

Но, став Божьим народом, христиане «унаследовали» от евреев не только честь, но и проклятие – жить по Закону, который нельзя исполнить, и претерпевать наказания за «непослушание». И большинство из них было обречено так же, по-еврейски хранить давно обретенные и когда-то новые, но с тех пор уже успевшие обветшать застывшие формы, вооружившись при этом и еврейским фанатизмом, и еврейским упрямством. Христианство коснело так же, как раньше иудаизм. Новый Божий народ – христиане так же нарушали Закон-III, как раньше старый Божий народ – евреи нарушали Закон-I и Закон-II, и так же неохотно это признавали.

И тогда появилось продолжение Книги, написанное по-арабски, – в подтверждение истинности того, что было ниспослано до него, и в изъяснение писания (10:38). То, что Исайя говорил людям-I, а Иисус – людям-II, Мухаммед сказал людям-III: вы не следуете, а вам только кажется, что вы следуете Богу. Мы дали завет христианам. Но они забыли (5:17). Пишут писание сами, а потом говорят: «Это от Бога» (2:73). Хотят затушить свет Бога своими устами, но Бог не допускает иного, как только завершить Свой свет (9:32).

Это продолжение присоединило к народу Книги мусульман. И теперь уже они приняли ту же честь и то же проклятие. Но история Книги – наша история – продолжалась: найденные мусульманами формы жизни коснели так же, как и те, которые были найдены их предшественниками, и теперь уже людей-III звал дальнейший Путь – путь в культуру-IV. Развернув свой, четвертый слой Свитка, европейцы увидели там такое, что уже вообще нельзя было передать словами. И поэтому их часть Книги оказалась невидимой, она как бы написана симпатическими чернилами. Со временем маленьких «европейских евангелий» появится множество – каждое значительное теологическое, литературное или философское произведение будет таким «маленьким евангелием». Но наиболее «компактно» и ярко свое Богочувствование европейцы выразили не словами.

Но и это, даже такое огромное и «летучее» понимание Книги ждала все та же судьба: когда были созданы формы новой «жизни по-божески», они постепенно стали застывать и их покинуло живое Содержание. И пришло время разворачивать следующий, пятый слой Свитка и писать новое, пятое продолжение Книги.

К оглавлению


Часть III. Начало истории Центра

Глава 11. Единство Центрального мира и структура его истории

Один Центр или запад и восток?

История всегда история родины историка. Со своей колокольни мы видим то, что ближе, и не видим того, что дальше, видим «наше» и не видим «чужое».

Я, конечно, не исключение: на 6 глав истории «не моих» миров в этой книге приходится 18 – о четырех тысячелетиях истории «моего» мира (из которых 14 – о двух последних тысячелетиях) и 10 глав о тысяче лет «самого моего» куска «моего» мира.

Чем ниже наша «колокольня», тем меньше «наш» мир и тем более куцей оказывается «наша» история. Но смысл любой истории можно понять, только поднявшись над ней. А поднявшись, мы видим уже не «нашу», а другую, большую историю.

Конечно, с обывательской «колокольни» ни целостного Центрального мира, ни нашего единства с мусульманами не видно. Какой там! Живут они за стеной, и живут своей жизнью. А как они нас не любят! (Естественно, что мы в ответ – в ответ ли? – их тоже не любим.) Где же здесь «Центральный мир»? Это естественный ход мыслей человека, никогда не встающего с кровати. Для него нет разницы между соседями по двору, которых он видит через окно, и соседями по квартире, если они никогда к нему не заходят. (Разве что от вторых больше шума.) Для него есть разница только между теми, кто бывает в его комнате, и остальными людьми. Мы легко отличим кепку от берета, но все тюрбаны для нас просто тюрбаны. А вот для китайцев – что французы, что персы – разницы никакой: «круглоглазые» они и есть «круглоглазые». Конечно, мы этой китайской неразборчивости понять не можем, хотя и сами не видим разницы между кхмерами и тибетцами.

Поэтому и история у нас тоже «наша» (чтобы не сказать «нашенская»). «Наша» история – героическая и победоносная. Начинается она с греков. Сначала на наших (греков) напала огромная восточная орда – персы. Но наши устояли, а потом и сами эту орду завоевали (Александр). Потом весь мир был нашим (Рим), хотя нам приходилось много сражаться с разными восточными варварами (со всякими там гуннами и недобитыми персами). Потом восточные варвары снова подняли голову (арабы). Но мы снова устояли, а потом мы им показали (крестоносцы). Правда, потом восточные снова на нас навалились (монголы), но мы снова не дались и потом так им всыпали, что от них ничего не осталось. Короткая история. Даже для Египта и Месопотамии в ней нет места. Для нас даже они некая экзотика.

Правда, сейчас мы пытаемся удлинить ряд «наших». Одни – за счет кельтов, другие – за счет славян. Но сделать это оказывается непросто, потому что об этих «наших» мы практически ничего не знаем и практически ничего не можем узнать.

Мы верим в «нашу» историю как в незыблемую, каждому младенцу известную истину, вроде того что ночью темно, и не замечаем (хотя, казалось бы, трудно этого не заметить) ее политизированности и однобокой тенденциозности.

Но как только мы надстраиваем «свою колокольню» и забираемся повыше, то видим совсем другую картину. Тогда мы видим и Центральный мир, которому, конечно, в «нашей» истории места нет, и то, как плотно в нем «наша» история переплетена с «ихней».

Что значит «забраться выше»? Представьте, что на полу газетными листами выложено слово ИСТОРИЯ. Когда лежишь на полу и читаешь, что написано в газетах, ИСТОРИИ, естественно, не замечаешь. Видишь ее, только когда встаешь и перед глазами у тебя оказываются не квадратные сантиметры газетных полос, а квадратные метры площади пола. В этом и состоит секрет «подъема» – нужно заменить свои «исторические сантиметры» на «исторические метры», увеличить размеры того, на что ты смотришь, – свои единицы исторического времени и свои единицы исторического пространства. Когда мы изучаем новую (и тем более новейшую) историю, наша единица времени – десятилетия (а то и вообще годы), а единица пространства – отдельная страна или несколько соседних стран. В такие «пространственно-временные ячейки» вполне укладываются все кажущиеся историкам интересными события: военные, политические, экономические. Но при этом непреодолимые барьеры вырастают для нас не то что между народами, но и между партиями и кланами, да и вся картина, которая нам открывается, оказывается такой пестрой, что у нас начинает в буквальном смысле рябить в глазах. Оттого-то и «лицом к лицу лица не увидать». А вот когда мы за единицу времени берем не десятилетия и годы, а века (обычно такими единицами мы пользуемся только при изучении древней истории) и смотрим не на то, что происходило внутри одной страны или между соседними странами, а смотрим на все пространство, объединенное общей культурой, – тогда-то мы и надстраиваем свою «колокольню».

И с этой своей новой «колокольни» мы видим уже совсем иную картину – картину единого, общего для «нас» и для «них» Центрального мира. В этом мире всегда был один лидер – одно, «главное» государство (или метагосударство – группа государств с одинаковой культурой) – «император Центрального мира». «Император» определял лицо всего культурного Центрального мира, и весь культурный Центральный мир следовал его «приказам». Границы между западом и востоком, которые кажутся нам такими высокими, никогда не останавливали культурного влияния ни запада на восток, ни востока на запад – культурные потоки легко перекатывались через весь Центральный мир. Поэтому сменявшие друг друга на Центральном «троне» культуры не могли быть «западными» или «восточными». Они в лучшем случае могли быть только «западнорожденными» или «восточнорожденными». Но, повзрослев, они становились просто Центральными – общими для всего Центра. Конечно, «императоры» менялись, и столица Центра все время переезжала: из Вавилона и Суз в Александрию, затем в Рим и Константинополь, затем в Багдад, оттуда в Париж и Лондон (а в наше время она уезжает и оттуда), но «трон» всегда был один, и всегда один был владелец «трона».

Но тогда на чем основано привычное противопоставление «восток – запад»? Только на «политической целесообразности»? Не только. «Император» Центра почти никогда не был одинок. Стоило ему поудобнее устроиться на троне, как рядом появлялся «наследник» и начинал его оттуда стаскивать и, в конце концов, скидывал и забирался на трон сам, с тем чтобы устроиться там поудобней и дождаться, как уже его собственный «наследник» станет освобождать Центральный мир от него самого. Иногда «наследники» приходили к «императорам» с запада, как, например, греки к персам или европейцы к арабам, а иногда – с востока, как персы к Египту или арабы к византийцам. Борьбу за Центральный «трон» мы и видим как борьбу запада и востока. Но борьба за «трон» не была просто «политической возней». В этой борьбе «отцов» и «детей» Центральный мир переносил центр тяжести с одной ноги на другую, как делаем и все мы, когда поднимаемся по лестнице. Центральный мир поднимается по ступеням пирамиды Истории точно так же: когда один народ выдыхался, на смену ему приходил другой – молодой и свежий. Воцарение нового «императора» было просто шагом на очередную ступень.

Конечно, картина геополитических и культурных процессов в Центральном мире сложнее. Кроме «императора» и «наследника» третьим действующим лицом в Центре был «император в изгнании» – сохранившие независимость остатки бывшего «императора», которого сместил «император» нынешний, но которые продолжают хранить свою, уже ставшую «бывшей» культуру. «Императором в изгнании» в Центре-II были государства парфян и Сасанидов, в Центре-III в эпоху халифата это место досталось Византии, а в Центре-IV уже в наше время – «миру ислама». А часто «в изгнании» оказывались одновременно даже два бывших «императора». Так, отправившись «в изгнание», ислам еще застал там (правда, уже едва живой) когда-то свергнутую им самим Византию.

Кроме того, у каждого из этих «членов императорской фамилии» была своя «свита», свои «вассалы» – «варварские» народы, стремящиеся освоить его культуру. А у некоторых из этих «вассалов» (культур «2-го порядка») появлялись свои «свиты» – культуры «3-го порядка». Судьба обожженных огнем культуры народов – самим стать огнем и зажечь еще не горящих соседей. (Естественно, и «наследники» были когда-то чьими-то «вассалами».) Именно наличием «свиты» оправдывается существование «императоров в изгнании» – они живут, пока им есть кого поднимать на свой уровень.

Отношение «суверена» с «вассалами» строились по-разному. Одних «вассалов» втягивали в культуру силой: культурные народы завоевывали «варваров», как это происходило, например, совсем недавно в колониальных войнах. Но с точки зрения распространения культуры в конечном итоге не так важно – ты завоевал или тебя завоевали. И многие «вассалы» (например, захватившие Рим германцы или покорившие мусульман монголы) сами завоевывали своих «суверенов». Такие завоевания подобны браку вырождающегося аристократа и крестьянской девушки: свежая кровь оживляет засыхающее генеалогическое древо.

Центральные Вспышки

«Императоров» в Центре было восемь, и каждого из них выводила в историю своя Вспышка. Истории этих восьми

 

 

 

 

Вспышек, образующих историю Центрального мира, представлены в таблице и на схеме. Но строк и в таблице, и на схеме не 8, а 9. Девятую занимает наша Вспышка, чей Свет еще не разгорелся, но чьи просветы уже освещают нашу сегодняшнюю жизнь.

Новые метакультуры появляются примерно раз в 500 лет. А так как Вспышка работает около 2000 лет, то в каждый момент в Центре горели 3-4 Вспышки – когда одна только разгоралась, другая была еще в самом разгаре, а третья уже затухала (а большую часть нашей истории теплилась еще и четвертая). Другими словами, в Центральном мире всегда сосуществовало не менее трех метакультур.

Все восемь Центральных Вспышек несли и реализовывали и идею Центрального мира, и Идею Истории, и в этом смысле могут считаться искрами больших Вспышек. Но содержание Света Истории и Света Центрального мира в разных Вспышках было разным. Из-за этого и нам одни из них кажутся ярче, а другие тусклее. Так, очень яркими кажутся нам Первохристианская и Католическая Вспышки, а из более ранних – Египетская. В каждой из них наряду со Светом созданных ими метакультур было еще и много Света Истории.

То, что метакультуры пересекаются во времени, добавляет историческому процессу плавности: его схема – не «движение – остановка – движение – остановка», а «ускорение – замедление – ускорение – замедление». Когда энергия одной Вспышки еще только начинает иссякать, на помощь ей приходит следующая. Но такая плавность затрудняет задачу философов от истории, которые стремятся «нарезать историю на куски» («рабовладение – феодализм – капитализм», или «Египетская – Античная – Арабская – Западная культуры-цивилизации», или как-то иначе). На «куски» история режется плохо. В том-то все и дело, что 8 метакультур «режут на части» не столько время, территорию или население Центрального мира: дескать, это время античное, а это первохристианское; эта страна католическая, а эта гуманистическая; этот народ египетский, а этот ассироперсидский. Метакультуры «режут» душу Центрального мира, а значит, и души Центральных людей. В наших душах есть «зоны» каждой из восьми метакультур. Мы одновременно и люди гуманистической метакультуры с ее ценностями свободы и прав человека, и (хотя и в меньшей степени) люди католической метакультуры с ее чувством запредельного Бога, и (хотя и в еще меньшей степени) люди исламской метакультуры с ее переживанием Бога в себе. И нередко живущие внутри нас «внутренние люди» разных метакультур начинают конфликтовать между собой. И тогда та, что месяц «по-исламски» шила себе нарядное платье, отправляется на работу в скромном, «католическом» свитерке, а тот, кто вчера «по-гуманистически» разглагольствовал о свободной любви, сегодня «по-исламски» готов убить задержавшуюся на работе супругу.

А под этими пластами живых культур в нас живут пласты культур уже отживших. Отличие их от живых – в том, что если со своими «внутренними людьми» живых культур мы отождествляемся, то на своих «внутренних людей» отживших культур мы смотрим со стороны и как бы свысока, считая их поведение ребячеством или пережитками. Но, хотя с этим своим прошлым мы уже попрощались, мы с ним не расстались.

Непрекращающаяся битва за «императорский престол» Центрального мира – это только внешнее проявление другой битвы – битвы в душах Центральных людей и за души Центральных людей. Битва эта далеко не всегда была борьбой разных народов. Не реже «наследник» боролся с «императором» за душу одного народа. На римский «античный народ» не обрушивался иноземный «первохристианский народ» – просто выдыхающаяся идея Античной Вспышки пыталась (и, конечно же, безуспешно) отразить натиск юной первохристианской идеи. Точно так же сражались за души европейцев гуманизм и католицизм. Но, даже когда за «трон» боролись разные народы, «наследник» атаковал не только армию, но и душу «императора». Именно поэтому борьба греков и персов закончилась превращением (хотя, конечно, не полным) персов в греков, а ближневосточные завоевания египтян делали египтянами (хотя опять же не полностью) палестинцев и сирийцев.

К оглавлению


Глава 12. «Догреческий» Центр – 3 первые Вспышки

Шумерская Вспышка и Центр-I

Четыре последние Вспышки, включая Исламскую Вспышку и Гуманистическую Вспышку, нам хорошо известны и даже совсем не искушенные в истории люди, хотя и не называя их так, прекрасно чувствуют их реальность. Об Античной Вспышке мы знаем меньше, но тоже вполне достаточно, чтобы выделять античную метакультуру в общем потоке Истории. А вот первые три Вспышки как бы теряются «во тьме веков».

«Догреческая» история Центра видна нам двумя пятнами – очень ярким, но изолированным от остального мира пятном египетской культуры и гораздо менее ярким, но зато гораздо более диффузным, расползающимся пятном, в общем-то, похожей у самых разных народов культуры, которую хочется назвать культурой Центра-I. Это пятно начиналось как точка в южной Месопотамии, но за полторы тысячи лет (второе и первая половина первого тысячелетия до нашей эры) оно покрыло огромное пространство, превратив в людей-I – помимо жителей Ближнего Востока – и далеких северных скифов, и живших чуть ли не на краю земли – в холодной и дикой лесистой Европе – кельтов, и обитателей запада – финикийцев, греков и этрусков, и «дальневосточных» согдейцев и бактрийцев, и южных арабов и африканцев («ливийцев»).

Первый импульс этому центробежному процессу культурогенеза дала Шумерская Вспышка. В последние века третьего тысячелетия у шумеров быстро оформляется довольно высокая культура (во всяком случае, несравнимо более высокая, чем «культуры» их соседей), и где-то на границе третьего–второго тысячелетий эта культура начинает бурно расширять границы своего ареала. И при этом по крайней мере первые века она практически не меняется. Мир, который создали шумеры, захватывал все больше и больше н